Министерша Се [GL]

Се И пригрозила Лю Цзао бабушкой, требуя послушания. Лю Цзао оставалось только подчиниться — стать немой куклой на престоле, не вмешивающейся в дела правления.

Однако по натуре Лю Цзао была довольно упорной — внешне она смирилась, но в душе не принимала своей участи.

С восшествием нового императора наступил новый год, и был утверждён новый девиз правления. Первым девизом Лю Цзао стал Юаньчжэнь — так начался первый год Юаньчжэня. Императоры Великой Хань, казалось, питали особую любовь к иероглифу «юань» — «начало». Воинственный император, правивший пятьдесят четыре года, сменил одиннадцать девизов, и семь из них содержали этот иероглиф. У императора Чжао было только два девиза: Шиюань и Юаньфэн.

Оба иероглифа — «юань» и «чжэнь» — взяты из «Ицзина».

(«Ицзин» («Книга Перемен») — древнекитайский философский текст, одна из основ конфуцианского канона.)

В первой гексаграмме «Ицзина», гексаграмме Цянь, сказано: Юань, Хэн, Ли, Чжэнь — «Начало, Свершение, Благоприятствие, Стойкость». Это четыре добродетели благородного мужа. Юань — начало всех вещей, чжэнь — их завершение. Девиз был выбран безупречный, исполненный великих амбиций. Он гласил: великие деяния начинаются с неё и ею же завершатся.

— Я полагала, императрица скромна и сдержанна, — улыбнулась Се И. — Не думала, что в ней таятся столь великие устремления.

Лю Цзао ответила с холодным безразличием:

— Я в вашей власти. Даже если у меня есть великие устремления, мне остаётся только мечтать о них. Чего же вам бояться?

Улыбка Се И стала ещё светлее. Она смотрела на Лю Цзао так, будто та была маленьким зверьком, который, загнанный в угол, готовится укусить:

— Если у государя есть великие замыслы — я только рада. С чего бы мне бояться?

Лю Цзао холодно взглянула на неё исподлобья. Ей казалось, что Се И не только хитра на уловки, но и искусна в притворстве — до чего же коварная.

— О ком императрица желает услышать сегодня? — Се И непринуждённо устроилась на лежанке и спросила небрежно.

Лицо Лю Цзао чуть смягчилось: ей было и неохота признавать это, и в то же время она ждала.

— О Чжун Эре из Цзинь.

— О Чжун Эре? Это долгая история, за полдня, пожалуй, не управиться, — сказала Се И. Но отказываться она не стала — только закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями, и принялась рассказывать.

Лю Цзао и сама не понимала, почему Се И приходила заниматься с ней раз в три дня. Её уроки были совсем не похожи на занятия Хуан Куана. Тот сидел, уткнувшись в свиток «Шицзина», и неизвестно, когда бы он его закончил. Се И же являлась с пустыми руками и уходила с пустыми руками — казалось, она делала всё по своему усмотрению.

Но из двух наставников Лю Цзао больше нравилась Се И. На вид Се И просто рассказывала ей истории — однако все эти истории были о тогдашних Сынах Небес, удельных правителей, сановниках и благородных мужах. Всякий раз, слушая их, она извлекала для себя великую пользу.

За два дня до Нового года Лю Цзао отправила посыльного к главному цензору Ян Чану с приказом предоставить «Записи Великого историографа». В начале своего правления она уже посылала к нему людей за документами, но Ян Чан отказал — даже без всяких увёрток, не принимая её в расчёт.

На этот раз, посылая за книгами, Лю Цзао сильно тревожилась — вдруг Ян Чан снова откажет, и придётся думать, как его принудить. Но посыльный вернулся всего через два часа, и сам Ян Чан лично доставил книги к государю.

Весь комплект «Записей Великого историографа» занял целых две повозки.

Десять слуг хлопотали вместе, входили и выходили больше десяти раз, прежде чем все свитки были перенесены в зал Сюаньши.

Лю Цзао пересчитала — всего оказалось сто тридцать бамбуковых свитков. Такого великого труда не было ещё в древности. Сердце Лю Цзао забилось чаще — она чувствовала, что присутствует при событии великого значения для мира словесности.

Ян Чан стоял в зале, не сводя глаз с снующих туда-сюда слуг. Когда все свитки были внесены, он обратился к Лю Цзао:

— Этот труд существует в двух экземплярах. Один хранится во дворце, другой — в доме Великого историографа. Я взял в жёны дочь Великого историографа, и тот экземпляр вместе с приданым перешёл в мой дом. В годы правления императора Чжао во дворце случился пожар, многие свитки сгорели, и «Записи Великого историографа» были среди них. То, что вы видите перед собой, — единственный оставшийся в мире экземпляр.

Он лично привёз книги во дворец, и казалось, только ради того, чтобы сказать эти слова. Поначалу Лю Цзао не поняла, но когда открыла свитки, до неё дошло.

«Записи Великого историографа» оказались книгой, полной обличений!

Лю Цзао не стала читать с начала, а выбрала самую последнюю главу — «Основные записи о правлении воинственного императора» и с жадностью погрузилась в чтение. Она ждала от этого труда многого, и первые строки оправдали её ожидания. Чем дальше она читала, тем выше поднималось её настроение. Но когда она дочитала до конца, то заметила в тексте немало резких слов, прямо обличающих ошибки Воинственного императора.

Лю Цзао разгневалась и швырнула свиток на пол. А потом, конечно, пришлось поднять его и читать дальше. Даже если в книге было много обличений, Лю Цзао всё равно считала, что это великое творение.

Ян Чан специально привёз эту книгу во дворец, подчеркнув, что это единственный экземпляр, чтобы она ни за что не попала в народ.

Лю Цзао прочитала за один присест пять свитков. Когда она остановилась, ночь была уже глубока. Но ей казалось, что она читала слишком бегло и поверхностно, и она хотела перечитать эти пять свитков заново.

Чунь Хэ, увидев это, бросился уговаривать:

— Ночь глубока, государю пора на покой.

Только тогда Лю Цзао сдалась. Но в душе у неё зародилось подозрение: действительно ли это единственный экземпляр в мире? Неужели Ян Чан, обладая таким сокровищем, не сделал копии и не спрятал у себя дома?

Будь она на его месте, она бы обязательно утаила копию.

Но раз главный цензор сказал так, не стоило допытываться.

После этого, когда Се И приходила заниматься с ней, она уже не выбирала тему сама, а спрашивала, что именно Лю Цзао хотела бы услышать. Лю Цзао задавала вопросы, возникшие при чтении истории, и просила Се И разъяснить их.

Сегодня речь шла о правителе Чжун Эре из Цзинь, будущем Вэнь-гуне. Се И рассказывала не только то, что было в «Записях Великого историографа», но и то, чего в них не было.

Казалось, она знает всё — все знания мира были спрятаны в её голове, и когда нужно, она извлекала их легко, без усилий.

В «Чжуан-цзы» сказано: «Хуэй Ши был многознающ, его писания заполнили бы пять повозок». Хуэй Ши был родом из Сун в эпоху Сражающихся царств и служил канцлером в царстве Вэй. У этой фразы есть два толкования. Одно из них: Хуэй Ши обладал столь обширными познаниями, что его речи могли повернуть судьбу пяти государств. Здесь «писания» трактуются как речи, а «повозка» в эпоху Сражающихся царств часто обозначала царство.

Другое толкование: Хуэй Ши был так учён, что его собрание книг могло заполнить пять повозок.

Каждый раз, когда Лю Цзао занималась с Се И, она боялась её ещё больше. Если Хуэй Ши был «учён на пять повозок», то книг, прочитанных Се И, не хватило бы и на пять дворцов.

История Чжун Эра и впрямь оказалась долгой — прошло всё утро, а Се И дошла только до его бегства в государство Чу.

Се И взглянула на небо — уже поздно — и остановилась. Лю Цзао было обидно, что рассказ оборвался. Она спросила:

— Министр Се придёт завтра?

Обычно она приходила раз в три дня — ровно столько времени требовалось Лю Цзао, чтобы досконально изучить одну тему. Но на этот раз рассказ прервался на полуслове, и Лю Цзао казалось, что у неё внутри кошки скребут — ей не терпелось узнать, что дальше.

Се И не сказала ни «да», ни «нет», а притворно удивилась:

— Я думала, государь устаёт от встреч со мной раз в три дня.

Как же она была противна! Лицо Лю Цзао потемнело, и она спросила напрямик:

— Придёшь или нет?

— Нет, — ответила Се И.

Лю Цзао фыркнула и, взметнув рукава, вышла.

Се И смотрела ей вслед, на её спину, и невольно покачала головой с лёгкой улыбкой.

На следующий день Се И, как и сказала, не пришла.

Лю Цзао: «...» Она думала, что министр Се сначала откажется, а потом всё же придёт, чтобы сделать ей сюрприз. А оказалось — она говорила чистую правду. Юная императрица была крайне разочарована честностью своей министерши.

Раз Се И не пришла, занятия проводил, разумеется, Хуан Куан. С тех пор как Лю Цзао поняла, какую пользу может принести Хуан Куан, она стала усерднее в учёбе и никогда не выказывала недовольства. Видя это, и Хуан Куан постепенно смягчился к своей ученице.

Он был великим конфуцианцем и воспитал много знаменитых учёных — неспроста же он стал наставником Сына Небес. Лю Цзао стала замечать это только спустя три месяца занятий с ним.

«Триста песен "Шицзина" — все они от чистого сердца». Это означало, что «Шицзин» прост и искренен, воспитывает душу и направляет к добру. Хуан Куан больше не разбирал каждое стихотворение, а выбирал те, которые имели назидательный смысл, и толковал их. Вплетал в них слова Конфуция и Мэн-цзы и касался вопросов управления государством. Благодаря этому уроки Хуан Куана перестали быть такими скучными.

И всё же Лю Цзао нравилось, как преподавала Се И. В учении Хуан Куана о пути управления главными были добродетель, справедливость и благонравный путь. А Се И иногда упоминала и о хитроумных путях.

Лю Цзао казалось, что держаться только одной школы — слишком мало. Все школы — конфуцианцы, легисты и другие — чем какая полезна, ту и бери. Зачем делить на конфуцианство и законничество?

Однако эти мысли она держала при себе, никому не говоря, и даже на лице ничего не отражала. Когда Хуан Куан вёл урок, она слушала внимательно, могла проводить параллели и делать блестящие выводы. Хуан Куан почти поверил, что воспитывает нового благонравного правителя.

Дни становились теплее. Лю Цзао сняла зимние одежды и облачилась в лёгкие весенние платья. Се И, увидев её, заметила, что государь сильно выросла. На этот раз Се И пришла с несколькими бамбуковыми свитками и шёлковыми свитками.

Лю Цзао, заинтересовавшись, спросила:

— Что это?

Се И ответила:

— Это доклады и прошения, присланные из удельных владений.

Лю Цзао обрадовалась. С тех пор как она взошла на престол, ей ещё не доводилось просматривать доклады, подаваемые сановниками. И вот сегодня она наконец их увидела. Но, как ни радовалась она в душе, на лице её было всё то же спокойствие. Она кивнула министру Се и медленно произнесла:

— Прошу министра Се начать урок.

Поскольку от каждого вида докладов был только один образец, Се И не стала садиться отдельно от Лю Цзао. Один из слуг проворно положил рядом с Лю Цзао ещё одну циновку. Се И опустилась на колени на неё.

Она приблизилась, и Лю Цзао снова почувствовала знакомый аромат; ей стало не по себе. Се И, не замечая её состояния, взяла один бамбуковый свиток, развернула его и начала объяснять.

У докладов была своя форма. В зависимости от того, кто их подавал, форма менялась: у сановников был свой порядок, у правителей уделов — свой, и у хоу — тоже свой.

В Великой Хань существовало правило: без военных заслуг не жалуют титулом хоу, без титула хоу не назначают министром. При Воинственном императоре это правило было изменено — теперь министр непременно получал титул хоу. Потому в то время министра часто величали «правитель-хоу».

Владения хоу назывались «уделами». Те, кто не был женат на принцессе или не состоял на службе при дворе, обязаны были жить в своих уделах и не задерживаться в Чанъани.

После того как Се И стала министром, её тоже пожаловали титулом хоу — она стала хоу Гуна. Её удел находился в уезде Гун.

Се И начала с объяснения того, как выглядели доклады от хоу. Форма докладов различалась, и способ их утверждения государем тоже был разным. Лю Цзао схватывала всё на лету — меньше чем за час она освоила все виды докладов.

Лю Цзао думала, что раз Се И научила её, как нужно просматривать доклады, она даст ей и сами доклады сановников для ознакомления. Однако этого не случилось. Словно это было лишь кратким ознакомлением — показали, и достаточно.

Весь ее интерес угас, будто на неё вылили ушат холодной воды. Настроение испортилось. Но нежный, изящный аромат, исходивший от Се И, казалось, успокаивал и умиротворял. Гнев Лю Цзао постепенно унялся. Она поняла: ей не одолеть Се И. Раз так, лучше сойтись с ней поближе, чтобы та ослабила бдительность, и тогда уж найти способ её победить.

Лю Цзао быстро взяла себя в руки и спросила с улыбкой:

— Интересно, сколько домов в уделе министра Се?

Се И ответила:

— Пять тысяч домов.

Пять тысяч — больше, чем у некоторых сановников из рода Лю. Но Лю Цзао всё же изобразила удивление:

— Министр Се встаёт до зари, ложится за полночь, приносит великую пользу Великой Хань. Разве пять тысяч домов могут вознаградить ваши заслуги?

Се И только улыбнулась и ничего не ответила.

Лю Цзао не знала, что ещё сказать.

Но она была не из тех, кто легко сдаётся. Вскоре она вспомнила о другом и сказала Се И:

— Мне уже пятнадцать. Возраст немалый. Пора совершить обряд цзи и получить взрослое имя. Прошу министра Се даровать мне имя.

(Цзи (笄) — обряд совершеннолетия для девушек, когда они впервые убирали волосы шпилькой.

Взрослое имя (字, цзы) — второе имя, которое давали по достижении совершеннолетия; его могли использовать только старшие или равные по положению, в отличие от личного имени, которое было табуировано.)

В «Книге обрядов» сказано: «В пятнадцать лет совершают обряд цзи, в двадцать выходят замуж». Это означало, что в пятнадцать лет девушка уже взрослая и может носить шпильку.

Даровать имя Сыну Небес может только тот, кто обладает высокими добродетелями и высоким положением. Если об этом станет известно, могущество Се И ещё более возрастёт. Но Лю Цзао было всё равно — она только что прочла «Родословную дома Юэского правителя Гоуцзяня» и хорошо усвоила: иногда отступить — не значит проиграть. Сейчас она боялась только одного: что Се И не ослабит своей настороженности.

Се И и впрямь заинтересовалась. Она склонила голову набок и задумалась. Немного погодя она медленно произнесла:

— Пятнадцать лет — как восходящее солнце, как наступающая весна. Пора, когда пробуждается жизнь и всё расцветает.

Лю Цзао кивнула. В душе у неё даже затрепетало: она не устояла перед искушением и согласилась дать ей имя.

Се И всё ещё глубоко задумывалась. Она долго молчала, затем взглянула на Лю Цзао и с торжественным видом произнесла:

— Пусть же тебя зовут... Мэнмэн?* Как тебе?

Лицо Лю Цзао осталось бесстрастным.

«...»

Се И улыбнулась, поднялась и вышла.

(Мэнмэн (萌萌) — ласкательное имя, образованное от иероглифа «мэн», означающего «росток», «побег», «нежность», «юность», но с оттенком игривости и даже некоторой наивности. Можно перевести как «Росточек»)

—

Примечание авторки:

Сяо Юань: «Вы тоже встречаетесь раз в три дня?»

Лю Цзао: «М-м».

Сяо Юань: «А что вы делаете раз в три дня?»

Лю Цзао: «Занимаемся».

Сяо Юань (самодовольно): «А у нас, знаешь, раз в три дня — содержание куда богаче!»

Лю Цзао: «...»