Министерша Се [GL]

Терасса Болян была возведена ещё Воинственным императором. Она расположена у северных ворот Чанъаи, и с ее высоты открывался вид на весь Шанлинь и озеро Куньмин. Но однажды Болян внезапно сгорела дотла — чертоги и покои обратились в прах, осталось лишь высокое каменное основание. Воинственный император, однако, не слишком сожалел об утрате. На том же самом основании он повелел возвести новые дворцы и павильоны — так вырос целый дворцовый ансамбль, получивший название Цзяньчжан.

Нынешняя терасса Болян, где Лю Цзао занималась чтением, была восстановлен в последние годы правления Воинственного императора, уже в пределах Вэйяна. При Чжао-ди с ее высоты можно было обозревать весь Вэйян и, стоя на ветру, слагать оды. Хуан Куан полагал, что с высоты взгляд становится шире, а на ветру мысль проясняется, — потому это место лучше всего подходит для занятий Сына Небес. Тогда Лю Цзао ещё не знала, что этот человек — упёртый и закостенелый старик, и с радостью согласилась, повелев устроить место для учения именно здесь.

Вокруг высокой террасы не было других зданий, которые могли бы укрыть от ветра, и с наступлением зимы ледяной ветер пронизывал до костей, завывая в переходах башни.

Войдя в покои, Лю Цзао увидела Се И, и первым её побуждением было подумать, что от холода у неё помутилось в голове и она обозналась. Она остановилась, вгляделась — и убедилась, что это действительно министерша Се.

Се И сидела за столиком. Услышав шаги, она подняла голову, неторопливо встала, поклонилась Лю Цзао и произнесла:

— Приветствую императрицу.

Лю Цзао ответила:

— Без церемоний.

Се И выпрямилась, улыбнулась и сказала:

— Зимний холод суров, наставник Хуан стар и не может выносить стужи. Он просил меня вместо себя провести с императрицей занятия.

Лю Цзао не поверила ни единому слову. Хуан Куан, хоть и стар, был крепок здоровьем — такого холода ему было не страшно. Она и раньше подозревала Се И в чём-то неладном, а теперь ей показалось, что та опять что-то замышляет.

Лю Цзао кивнула и сказала:

— Благодарю министра Се.

Они обменялись словами и сели на свои места.

В облике Се И чувствовались изящество и мягкость, но глаза её казались омутами, полными тайны. Сегодня она была не в парадном чиновничьем платье, а в длинном халате цзюйцзюй*, шлейф которого струился по полу. Волосы её были гладко зачёсаны в низкий пучок, чёрные пряди мягко спадали на спину. Губы, казалось, были слегка подкрашены помадой — неяркий алый оттенок. Кожа её была белее снега, изящные брови длинными линиями уходили к вискам. Прелесть красавицы не только в чертах лица, но и в её духе.

(Цзюйцзюй (曲裾) — вид традиционного ханьского платья с закрученным воротом, характерный для династии Хань.)

А душа её жила именно в глазах. Стоило ей лишь мельком взглянуть на человека и сердце трепетало.

— Императрица любит слушать истории из времён Воинственного императора. Воинственный император был искусен в военном деле — рассказы о походах на гуннов, о покорении ста южных племён государь, надо полагать, уже слышал. Сегодня, пожалуй, я расскажу вам о древнем сражении, — сказала Се И. Она не раскрывала бамбуковых свитков, а сидела за столиком на коленях, положив руки на бёдра, с прямой спиной. Широкие рукава ниспадали вниз, прикрывая её колени.

Говоря, она смотрела на Лю Цзао с лёгкой улыбкой.

И Лю Цзао казалось, что даже если бы Сыма Сянжу* был жив и создал величайшие оды в поднебесной, он не смог бы описать и малой доли красоты министерши Се.

(Сыма Сянжу — знаменитый поэт и придворный Воинственного императора, прославившийся своими одами.)

Она отвела взгляд и холодно спросила:

— О сражении?

— Да. Расскажу как забавный случай, чтобы развеять скуку императрице.

Лю Цзао, не меняясь в лице, приоткрыла губы и произнесла:

— Рассказывай.

И Се И начала рассказ о знаменитой битве при Чанпине. Лю Цзао в последнее время читала много и разное – заглядывала и в труды разных школ, но до истории ещё не добралась. О битве при Чанпине она не слыхала.

Как только Се И начала, Лю Цзао сразу заинтересовалась.

Битва при Чанпине — это война между Цинь и Чжао, но причиной послужило царство Хань. Цинь напало на Хань, захватило несколько городов и осадило область Шандан в царстве Хань. Правитель Ханя, желая остановить войну, приказал правителю Шандана Фэн Тину передать область Шандан царству Цинь. Фэн Тин не желал сдаваться Цинь, поэтому отправил посла в Чжао и заявил, что готов отдать Шандан царству Чжао.

Шандан был большой областью — в нём насчитывалось целых семнадцать городов. Правитель Чжао, соблазнившись выгодой, принял область Шандан, пожаловал Фэн Тину титул Хуаянского князя и отправил старого полководца Лянь По защищать город Чанпин от возможного нападения циньских войск.

В то время в царстве Цинь правил Чжаосянский князь. Он был властным и решительным правителем и, разумеется, пришёл в ярость от действий Чжао. Он повелел циньским войскам напасть на Чжао.

Чжао потерпело поражение. В нескольких схватках удача была не на его стороне. Но старый полководец Лянь По всё ещё мог удерживать городские стены и не пускать циньские войска за ворота. Циньские войска вели боевые действия на чужой территории — коммуникации были растянуты, запасы продовольствия ограничены. Если бы противостояние затянулось, циньские силы неизбежно истощились бы, а их боевой дух угас бы. А войска Чжао, отдыхая, выжидали бы подходящего момента.

Царство Цинь боялось Лянь По. С одной стороны, оно тайно направило на передовую полководца Бай Ци, чтобы тот принял командование, с другой — отправило лазутчиков в Чжао, чтобы посеять раздор между правителем Чжао и Лянь По.

Правитель Чжао уже давно был недоволен тем, что Лянь По не решается вступать в бой, и несколько раз посылал гонцов с упрёками. В конце концов он попался на циньскую уловку, сменил полководца прямо перед сражением, отозвал Лянь По и назначил вместо него Чжао Ко.

Чжао Ко был сыном знаменитого полководца Чжао Шэ и прочёл множество военных книг.

Лю Цзао с живым интересом спросила:

— Чжао Ко — сын прославленного полководца, начитан в военном деле. Но знал ли он толк в настоящей войне?

Се И улыбнулась:

— Слышал ли государь выражение «разглагольствовать о войне на бумаге»?*

(Буквально «разглагольствовать о войне на бумаге» (纸上谈兵) — устойчивое китайское выражение, означающее пустые теоретические рассуждения, оторванные от практики. Происходит именно из истории о Чжао Ко.)

Увидев это, Лю Цзао поняла, что её догадка была неверна. Она покраснела и покачала головой. Откуда же ей было знать? Если бы знала, не стала бы так спрашивать. Но по тону Се И выходило, что это широко известная притча. А она о ней не слыхала — значит, выглядела невежественной.

Юная императрица, чьи щёки слегка порозовели, притворяясь невозмутимой, произнесла:

— Прошу министра Се разъяснить мне.

И Се И продолжила.

Выражение «разглагольствовать о войне на бумаге» — как раз о Чжао Ко. Хотя он был сыном знаменитого полководца и с детства наизусть знал военные трактаты, он никогда не бывал на поле боя. Когда правитель Чжао отозвал Лянь По и назначил Чжао Ко, высший сановник Линь Сянжу всячески отговаривал его.

— Линь Сянжу убеждал правителя Чжао, говоря: «Государь назначает Чжао Ко по имени. Это всё равно что натянуть струны, а потом водить смычком по грифу.* Он умеет только пересказывать книги своего отца, но не знает, как применять их в живом деле». Правитель Чжао не послушался, — сказала Се И. — Мать Чжао Ко тоже обратилась к правителю Чжао с прошением: она говорила, что Чжао Ко не годится в полководцы.

(Играть на струнном инструменте с натянутыми струнами, не ослабляя их, метафора негибкости, неумения меняться в зависимости от обстоятельств.)

Лю Цзао удивилась. Линь Сянжу — это понятно: он был высшим сановником и, естественно, благоволил старому полководцу Лянь По, а к Чжао Ко, который никогда не бывал на войне, относился с недоверием. Но почему же мать Чжао Ко тоже не верила в него?

— Почему?

Се И не ответила, а спросила в ответ:

— А как думает императрица?

Лю Цзао серьёзно задумалась. Помолчав, она сказала:

— Кто знает сына лучше, чем его мать?

Се И одобрительно кивнула:

— Мать Чжао Ко сказала правителю Чжао: «Когда отец Чжао Ко, Чжао Шэ, был в войске, он умел быть простым и доступным, дружил с воинами. Всё, что жаловал ему правитель и его род, он раздавал своим подчинённым. А Чжао Ко, едва став полководцем, тотчас начал держаться грозно и величаво — воины не смели поднять на него глаза. Всё, что дарует ему правитель, он уносит к себе домой и прячет в сундуки. Да ещё каждый день высматривает, нет ли где имений на продажу, чтобы скупить их. Разве такой человек похож на своего отца?»

Лю Цзао вздохнула:

— Правитель Чжао не внял словам Линь Сянжу. Едва ли он стал бы слушать женщину.

Се И кивнула:

— Именно. Правитель Чжао настоял на своём и назначил Чжао Ко главнокомандующим.

Впоследствии циньские войска применили против Чжао множество хитростей. Чжао Ко не сумел разгадать их и завёл всю армию в ловушку. В этом сражении Чжао потерпело сокрушительное поражение. Чжао Ко был убит, пытаясь прорваться из окружения. Сорок тысяч воинов Чжао сдались. Эта битва нанесла Чжао тяжёлый урон — после неё оно уже не могло соперничать с Цинь.

На этом Се И остановилась. Лю Цзао вздохнула с сожалением: во-первых, правитель Чжао был слеп и не слушал верных советов; во-вторых, хитрость Цинь была настолько искусна, что среди шести царств вряд ли нашёлся бы тот, кто мог бы с ними тягаться.

Этот рассказ был длинным и не походил на те, что Лю Цзао слышала раньше. Прежде — будь то бабушка или Чуньхэ — всякий раз, когда речь заходила о старых временах, они непременно выделяли кого-то одного, чьи заслуги были главными. Например, Вэй Цин, прирождённый полководец — как он хладнокровно выслеживал гуннов в бескрайних пустынях и уничтожал их. Или Ли Гуан, прозванный Летучим генералом, каким искусным стрелком он был, как боялись его гунны.

Но рассказ Се И был похож на групповой портрет. Как Фэн Тин принимал своё решение, как опытен и осторожен был Лянь По, как правитель Чжао отверг верные советы и поверил наветам, а царство Цинь пустилось на хитрости, почти коварные. У каждого была своя корысть, своя позиция.

Подробно описывалось, как оба царства перемещали войска, как развивалось сражение.

Лю Цзао редко слышала такое повествование — оно было для неё и новым, и увлекательным. Она стала мысленно ставить себя на место каждого из героев, стараясь понять, почему он поступил так, а не иначе, и как бы поступила она сама на его месте.

Она так глубоко задумалась, что Се И не стала её прерывать. Вдруг Лю Цзао спросила:

— А как Бай Ци поступил с сорока тысячами сдавшихся воинов?

— Бай Ци обманом заманил их в ловушку и всех заживо похоронил.

Лицо Лю Цзао резко переменилось. Она подалась вперёд и взволнованно спросила:

— Всех сорок тысяч — заживо?

— Именно так, — подтвердила Се И.

Лю Цзао побелела. Сорок тысяч живых людей и всех зарыли в землю. Сорок тысяч человек, если поставить их плечом к плечу, заполнили бы собой весь Чанъань. Их кровью можно было бы наполнить реку Ханьшуй, а из их тел сложилась бы целая гора.

Се И следила за выражением её лица. Сначала на нём было потрясение, потом гнев, затем — и это было удивительно — она снова взяла себя в руки и холодно, рассудительно произнесла:

— В этом был смысл.

Сорок тысяч пленных — слишком много, чтобы управлять ими. Если бы кто-то поднял бунт в лагере, циньская армия понесла бы огромные потери.

Се И взглянула на неё, ничего не сказала, перевела разговор на другое:

— Во времена Воинственного императора жил Великий историограф по имени Сыма Цянь. Он оставил после себя великий труд — «Записи Великого историографа». Мне довелось его читать, и я почерпнула из него много пользы. Эти свитки ныне хранятся у главного цензора Ян Чана. Если императрица желает их увидеть, можно повелеть Ян Чану представить их ко двору.

Глаза Лю Цзао вспыхнули — она обрадовалась и воскликнула:

— Отлично!

Когда рассказ закончился, уже приближался полдень.

Лю Цзао вдруг опомнилась: рассказ был прекрасен, но она всё ещё сердита. Она не могла уступить только из-за одной истории. Лицо её снова стало холодным.

Слуги подали коровье молоко. Молоко было прокипячёно, смешано с мёдом и налито в кубок чжи.* Оно и утоляло жажду, и согревало. Лю Цзао взяла кубок и выпила. Се И не любила сладкого — она пила только тёплую воду. Отпив, она подняла взгляд и увидела, что у юной императрицы над губой осталось белое молочное кольцо — по-детски забавное. Только сейчас в ней проглядывало то чистое, ребяческое, что свойственно юности.

(Чжи (卮) — цилиндрический сосуд для питья с ручкой, распространённый в ханьскую эпоху.)

Се И отвела глаза и мысленно вздохнула.

Юная императрица вытерла губы, взглянула на Се И и спросила без обиняков:

— Как там моя бабушка?

— Госпожа чувствует себя хорошо, здорова. Только скучает по императрице, — ответила Се И.

Лю Цзао нахмурила брови, и в глазах её вспыхнул гнев. Се И встретила её взгляд без тени страха. В конце концов Лю Цзао сдалась и тихо промолвила:

— Бабушка стара. Прошу министра Се позаботиться о ней.

Голос Се И был ровным и мягким, но слова её обожгли Лю Цзао:

— Если государь будет послушен — госпожа проживёт долгие годы.

Лю Цзао плотно сжала губы и не проронила ни слова. Се И не придала этому значения — она знала, что императрица её услышала.

Во второй половине дня должен был прийти Хуан Куан. Се И поднялась и объявила, что уходит.

Лю Цзао холодно произнесла:

— Министр Се, не торопитесь.

Она не хотела даже смотреть на неё. С этого дня Се И больше никогда не прикоснётся к её животу! Нет ничего хуже для юной души, чем обман со стороны того, кому ты доверяла.

Се И чуть улыбнулась, и, к удивлению, вместо того чтобы уйти, сделала два шага к Лю Цзао, наклонилась к её уху и тихо сказала:

— Императрица, помните: держитесь подальше от вдовствующей императрицы.

Примечание авторки:

Лю Цзао: «С этого дня ты больше никогда не прикоснёшься к моему животу».

Се И: «...»

Лю Цзао: «Но я могу потрогать твой».

Се И: «...»

Лю Цзао: «Потрогаю живот. Чуть выше живота. Чуть ниже живота».

Се И: «............»