Министерша Се [GL]

Наставника для императрицы назначила министерша Се. Первой мыслью Лю Цзао в гневе была Се И. Но она, хоть и рано вступившая в должность, не была опрометчивой — как ни кипело у неё внутри, она до конца прослушала занятия того дня и лишь по возвращении в дворец послала за Се И.

Полмесяца назад Лю Цзао сочла, что Дворец Ясного сияния слишком далеко, и повелела перенести свои покои в Вэньшидянь, что примыкал к Сюаньши - Залу провозглашения, — так она сэкономила немало времени на переходах.

Она сидела на высоком троне, перед ней на столе лежали развёрнутые бамбуковые листы на них была вырезана вторая песнь «Шицзина». Юная императрица была в крайнем гневе, но на лице не было и намёка, нельзя было заметить ни тени недовольства.

Чунь Хэ, день ото дня неотлучно следовавший за Лю Цзао, и тот не мог по её виду угадать, рада она или сердита; однако он знал, что у юной императрицы ум глубок, а сама она прилежна и устремленаная, а наставник Хуань учит лишь бесполезным вещам. Сопоставив это, Чунь Хэ понимал: даже если Лю Цзао не показывает виду, гнев её должен быть силён.

Се И не заставилп её долго ждать не прошло и получаса, как она поспешно явилась по вызову евнуха и, войдя в зал, по обыкновению низко поклонилась.

Чунь Хэ стоял у подножия ступеней и краем глаза заметил с удивлением: та, что ещё мгновение назад бесстрастно перелистывала свиток, теперь плотно сжала губы, взгляд её был мрачен гнев проступил наружу.

— Господину министру не нужно кланяться, — голос императрицы всё ещё звучал с детской хрипотцой.

Се И выпрямилась и спокойно спросила:
— Осмелюсь спросить, зачем императрица вызвала меня?

Взгляд Лю Цзао помрачнел. Она долго смотрела на Се И, но та невозмутимо стояла, не изменив лица. Гнев её поутих наполовину, и она жестом велела всем присутствующим в зале удалиться. Наставника императора назначила министр Се, и если она выкажет недовольство, не даст ли это повода для предрассудков, которые поставят Се И в неловкое положение? Среди её приближённых были доносчики из дворца Чанлэ, но она ещё не знала кто это, а потому отослала всех.

Когда в зале остались лишь они вдвоём, Лю Цзао произнесла:
— Я хочу сменить наставника.

Се И спросила:
— Почему императрица желает сменить наставника? Или же наставник Хуань столь невежествен, что недостоин быть учителем императора?

Знания Хуань Куана были, бесспорно, глубоки. Лю Цзао, хоть и считала, что он учит её бесполезным вещам, не могла не признать: наставник Хуань эрудирован, и всякий раз, расширяя тему, излагал её проникновенно и тонко.

Вопрос Се И звучал так, будто она и впрямь не знала, чему ежедневно учит её Хуань Куан. Лю Цзао не поверила. Глядя на её бесстрастное лицо, она вдруг почувствовала себя обиженной.

Она встала, подошла к Се И и спросила:
— Неужели ты и впрямь не знаешь?

Она стояла совсем близко, в зале не было никого. Се И невольно ослабила защиту, посмотрела на Лю Цзао и ответила:
— Хуань Куан в своё время учил и покойного императора, начиная с «Шицзина». «Гуань цзюй» — три дня, «Гэ тань» — три дня. Содержание его уроков тогда и ныне почти не отличается. К вам он не питает предубеждений.

Эти слова были явной отговоркой. Будь Лю Цзао попроще, она бы, возможно, поверила, но она была умна:
— Когда император Чжао учился у наставника Хуаня, ему было восемь лет. Мне же ныне четырнадцать.

Юную императрицу было не так легко провести, и Се И несколько растерялась. Лю Цзао всё ещё смотрела на неё, ожидая ответа. Се И почувствовала нечто странное: она помнила, что в первые дни, когда она привезла Лю Цзао во дворец, она явно её побаивалась — не смела даже взглянуть в глаза. А теперь, спустя всего два-три месяца, страх как ни бывало.

Лю Цзао произнесла серьёзно:
— Император Чжао в двенадцать лет взял в жёны императрицу, в четырнадцать — принял правление на себя. Пусть я вступила на престол поздно и начала учиться с опозданием, но не до такой же степени, чтобы и поныне проходить «Шицзин». Хуань Куана выбрала министерша Се. Каковы же твои намерения? — Она вдруг поняла, что проговорила вслух мысли, обдумываемые последние два дня, и поспешно сжала губы, не договорив.

Се И лишь слегка улыбнулась:
— А каковы, по мнению императрицы, мои намерения?

Лю Цзао покачала головой: если бы она могла понять, что у министерши Се на уме, разве стала бы она так злиться на Хуань Куана?

Се И улыбнулась, уголки её глаз чуть приподнялись. Лю Цзао невольно вспомнила, как больше месяца назад вызвала министра Се в свои покои, вспомнила, как она тогда была необычайно мягка с ней, как тепло смотрела на неё.

Ей стало немного тоскливо: может быть, только когда она болеет и страдает, министр Се бывает с ней ласкова.

— Я не знаю, — сказала она. — Но наставник Хуань мне не угоден. Прошу министра Се подыскать другого.

Слова эти прозвучали почти как каприз. Се И едва не рассмеялась, но, встретив её упрямый взгляд, слегка вздохнула и ответила серьёзно:
— Если во всёй Поднебесной и есть кто-то достойный быть наставником императрицы, то это непременно наставник Хуань.

Она сказала лишь о значимости Хуань Куана, но не объяснила, почему именно он должен быть наставником. Лю Цзао, всё ещё кипя от гнева, ответила с вызовом:
— Чем учиться у Хуань Куана, я лучше попрошу саму министершу Се быть моей наставницей. По крайней мере, у министра Се приятная внешность и смотреть приятно.

Теперь она злилась не только на то, что Хуань Куан не учит её полезным вещам, но и на то, что он стар и некрасив. Се И, взглянув на Лю Цзао, поняла, что она говорит вполне серьёзно. Она с тоской вспомнил ту маленькую Лю Цзао, какой она была до восшествия на престол: скрытная, но хоть молчаливая и застенчивая, все свои мысли таила в себе.

— Императрице не следует так говорить, — мягко предупредила Се И.

И после этого, сколько бы Лю Цзао ни допытывалась, она отказывалась отвечать.

Лю Цзао была бессильна перед ней. Её гнев, из-за Се И, вспыхнул с новой силой. Как только Се И ушла, она принялась размышлять: почему же наставником должен быть непременно Хуань Куан? Что в нём такого особенного? Или же все слова Се И — лишь отговорки, а на самом деле она просто не хочет, чтобы она приняла правление на себя, и стремится единолично удерживать власть?

В каждом человеке есть корысть, а корысть, как правило, сводится к деньгам и власти. Лю Цзао, даже будучи заточённой в глубине дворца, кое-что понимала. Вдовствующая императрица становилась к ней всё ласковее, навещала каждые три-пять дней, а в остальные дни часто присылала приближённых с дарами, драгоценными редкостями и настойчивыми наставлениями не переутомляться.

До восшествия на престол, когда Лю Цзао жила во Дворце Чанлэ больше месяца, вдовствующая императрица не только не навещала её, но и почти не обращала на неё внимания. Та перемена означала лишь одно: вдовствующая императрица уступает Се И и нуждается в поддержке самой императрицы.

Некогда Се И и вдовствующая императрица заключили союз и возвели её на престол. Но союз этот был непрочен — едва она взошла на трон, как он распался. Затем главнокомандующий, опасаясь наказания за то, что поддерживал Чанъи-вана, примкнул к Се И. Се И и без того была сильна, а с поддержкой главнокомандующего стала ещё могущественнее вдовствующей императрицы.

Та, не желая уступать, искала нового союзника и попыталась привлечь на свою сторону Лю Цзао.

Лю Цзао слегка опустила ресницы, устремив взгляд на бамбуковые планки. Она провела пальцем по чуть пожелтевшей поверхности, рассеянно поглаживая её. Вдовствующая императрица не раз оказывала ей знаки внимания, но Лю Цзао всё это время не отвечала. Из двоих она больше доверяла Се И. Но если Се И, чтобы держать её в узде, нарочно не даёт ей учиться государственным делам и держит взаперти во дворце, не стоит ли ей заключить союз с вдовствующей императрицей, чтобы вырваться из нынешнего положения?

Одна мысль о том, чтобы вместе с вдовствующей императрицей выступить против Се И, заставила Лю Цзао вздохнуть. Она подумала: подожду ещё немного, мне невыносимо даже представить, что Се И потерпит поражение.

Юное сердце — мягкое. Се И в тот день, когда она корчилась от боли в животе, сама растирала ей живот. Лю Цзао помнила это и не хотела быть неблагодарной к тому, кто проявил о ней заботу.

Но в следующее мгновение её вновь охватил гнев — гнев на собственную слабость и на то, что намерения Се И были для неё непостижимы.

Однако на следующий день юной императрице снова пришлось идти на урок. Сегодня разбирали песнь «Цзюань эр» из «Шицзина» — о женщине, тоскующей по мужу, ушедшему на войну, и о самом муже, усталом в походе и тоскующем по дому.

Лю Цзао, полная гнева и раздражения, внешне казалась прилежной и вдумчивой ученицей — ни тени истинных чувств не отражалось на её лице.

Хуань Куан, видя это, остался доволен, сочтя, что императрица добродетельна и просвещена. Он с ещё большим усердием вёл урок, сперва объясняя смысл песни, а затем расширяя тему. Лю Цзао ожидала, что он вновь примется бесконечно твердить о женских добродетелях, но Хуань Куан неожиданно перевёл разговор на тяготы войны.

— Вся мощь нашей великой Хань была брошена на то, чтобы главнокомандующий Вэй одержал семь побед в семи битвах. Если так посмотреть, то и заслугой это назвать нельзя, — сказал Хуань Куан с подчёркнутым спокойствием и едва заметной горделивостью.

Лю Цзао встрепенулась, но не потому, что он порицал войны, а потому, что его рассуждения показались ей свежими и необычными. Лю Цзао прочла немало книг всех ста школ, и она предположила, что Хуань Куан, должно быть, конфуцианец.

И действительно, Хуань Куан с позиций конфуцианства заговорил о недостатках походов воинственного императора. Прежде Лю Цзао слышала лишь похвалы, но в устах Хуань Куана всё оборачивалось порицанием. Впрочем, порицал он осторожно, не напрямую указывая на воинственного императора, а говоря о Цинь Шихуане: тот, объединив шесть государств, не прекратил войн, а повёл войска на север против императорского двора, на юг — против ста юэских племён, возводил Великую стену и прорывал канал Линцюй.

Лю Цзао слушала с живым интересом — о деяниях императора она слышала много, но о Цинь Шихуане знала мало. Услышав теперь, она поразилась: Цинь Шихуан и император оказались столь похожи — оба любили воинскую доблесть и умели воевать. Она не считала, что Хуань Куан непременно прав, но сама такая точка зрения была ей любопытна.

— Если, как говорит наставник Хуань, чрезмерное увлечение войной ведёт к гибели государства, то почему же воиснтвенный император, бросив все силы государства, отогнал народ хунну за пределы наших земель, а великая Хань по сей день сильна и не знает упадка, и династия наша длится уже так долго? — спросила Лю Цзао.

Хуань Куан прикоснулся к уголкам глаз и бесстрастно ответил:
— Гуань-цзы сказал: «Если брать у народа в меру и расходовать с умом — даже малое государство будет в безопасности». Император любил войну, но он не был подобен Цинь Шихуану, который без конца требовал от народа и не давал передышки. А при Чжао-ди — тот, хоть и был юн, знал, как любить народ, осуществлял правление через добродетель и привлекал народ к работам в надлежащее время вот почему великая Хань вновь обрела могущество.

При упоминании императора Чжао его лицо смягчилось — было видно, что он очень любил этого своего бывшего ученика.

Лю Цзао хотела спросить ещё, но Хуань Куан вдруг осознал, что увлёкся и отошёл от темы; он поспешно вернулся к стихам, с упоением принялся декламировать и без умолку рассуждать о «супруге, хранящей в мыслях Вэнь-вана».

Разочарованная Лю Цзао замолчала. Хуань Куан говорил без остановки, пока у него не пересохло в горле; он отпил тёплого отвара и продолжал без устали.

В последующие дни уроки Хуань Куана уже не выходили за пределы «Шицзина».

Конфуций сказал: «Триста стихов — одной фразой можно охватить их смысл: „мысли — без порочного уклона"».

Эти стихи и есть «Шицзин». В «Шицзине» более трёхсот песен; если проходить по одной песне каждые два дня, понадобится почти два года, чтобы пройти всё. Лю Цзао не могла не чувствовать нетерпения.

Но она знала, что нетерпение бесполезно, и не показывала вида. За исключением того дня, когда она вызвала министра Се, она каждый день ходила на уроки в Террасу, а возвращаясь, читала в Сюаньши другие классические тексты — без суеты и раздражения, чем вызывала всеобщее удивление.

Хуань Куан был наставником императора Чжао, и стиль его преподавания был хорошо известен многим сановникам. Обучать так восьмилетнего мальчика — самое подходящее, но обучать так новую императрицу, которой уже четырнадцать, было уже не вполне уместно.

К тому же этого новой Сына Небес сановники, хоть и видели мало, но за несколько раз успели составить общее впечатление: человек немногословный, сдержанный и основательный. Такой человек непременно не желает, чтобы им управляли, и имеет собственные устремления. Уроки Хуань Куана непременно должны были вызвать у государя недовольство.

Однако прошло уже полмесяца, а императрица не выказывала неудовольствия, а добросовестно посещала занятия, относился к Хуань Куану с почтением, без малейшей царской надменности.

Сановники, хоть и не говорили вслух, в душе дивились: сначала они считали императрицу сдержанной и твёрдой, но, видимо, ошиблись — она мягка и покладиста.

Лишь министр Се, услышав эти толки, покачала головой с улыбкой: в тот день юная государыня отослала всех приближённых и при ней, разгневанная, сказала: «Чем учиться у Хуань Куана, я лучше попрошу саму министершу Се быть моей наставницей. По крайней мере, у министра Се приятная внешность и смотреть приятно».

Та юная императрица, что говорила это, совсем не походила на безропотную и покладистую, какой ее все расхваливали, — скорее на кролика, готового в ярости укусить.

На десятом месяце наступила зима.

Для простого народа зима — время досуга. Зимой не нужно пахать и не нужно собирать урожай; люди приносят жертвы предкам, гадают о судьбе года, ходят друг к другу в гости, устраивают пиры, укрепляя дружеские связи.

Но для двора, напротив, начиналась пора хлопот. В день начала зимы государь с сотней чиновников встречал зимнюю энергию, приносил жертвы Небу и Земле, молил предков защитить живых и просил Небо ниспослать обильный урожай на следующий год.

В день жертвоприношения Лю Цзао была облачена в тяжёлый церемониальный головной убор и мантию; она кланялась Небу с особой благоговейностью. Её торжественный и строгий вид передался всем сановникам, и они тоже, с серьёзными лицами, возносили молитвы.

Вился дым благовоний, звучала ритуальная музыка всё было исполнено величия.

После жертвоприношения сановники начали обсуждать девиз правления. В этом году использовался девиз имеератора Чжао — третий год под девизом Юаньфэн; в будущем году предстояло сменить его на новый.

Лю Цзао лишь мельком услышала об этом на большом собрании, а также узнала кое-какие важные дела, но после этого снова оказалась на терассе, слушая уроки Хуань Куана, к государственным делам допуска не имела; доклады от областей даже не попадали ей в руки.

Её беспокойство росло, и доверие к министру Се неуклонно колебалось. Вдовствующая императрица всё чаще посылала прислужников между дворцом Чанлэ и Вэйян, а порой и сама наведывалась, говоря о здоровье, о холоде и тепле.

Лю Цзао постепенно остывала и даже стала находить вдовствующую императрицу более надёжной — по крайней мере, та говорит прямо, чего хочет, в отличие от министерши Се, которая прячется за туманом и не даёт разглядеть себя.

В день зимнего солнцестояния Лю Цзао с самого утра отправила одного из сановников по ритуалам из дворца навестить её бабушку по материнской линии.

Она хотела сначала устроить свои дела здесь, а затем встретиться с бабушкой — даже место для её жительства уже выбрала. Но прошло три месяца, а в делах дворца не было никаких перемен; она всё ещё была лишь куклой, которая слушала, как наставник без устали твердит ей «Шицзин».

И потому медлить больше было нельзя.

До воинственного имеератора зимнее солнцестояние считалось началом года; народ отмечал его как Новый год, в каждом доме было шумно и весело. Когда император перешёл на лунный календарь, Новый год и день зимнего солнцестояния разделились. Однако в день солнцестояния благородные мужья успокаивали тело и дух, сотня сановников не ведала дел, не слушали докладов, войска ждали приказов, заставы на границах запирались — по важности этот день не уступал Новому году.

В такой день Лю Цзао непременно должна была навестить бабушку. К сожалению, она не могла прийти сама и не могла пригласить бабушку во дворец, поэтому отправила посланника с поручением передать привет и справиться о её здравии.

Лю Цзао немного волновалась: с середины шестого месяца, когда она вошла во дворец, прошло почти полгода, и она не знала, как там дома, здорова ли бабушка. Как только посланник ушёл, она забеспокоилась, не находя себе места.

Около полудня прибыла вдовствующая императрица.

Лю Цзао слегка удивилась. Вдовствующая императрица сказала:
— Сегодня зимнее солнцестояние, и семья должна собраться вместе.

Только тогда Лю Цзао осознала, что они с вдовствующей императрицей — «одна семья».

Как только вдовствующая императрица переступила порог зала, Лю Цзао тотчас спрятала свою тревогу, уступила ей трон, а сама села ниже, выказывая почтение.

— В этом году государь впервые встречает зимнее солнцестояние на престоле. А как государь обычно проводил этот день раньше? — вдовствующая императрица чуть повернулась к Лю Цзао и заговорила неторопливо, словно вела беседу о домашних делах.

В холода в Сюаньши все двери и окна были плотно закрыты, в комнате горела жаровня. Лю Цзао боялась холода и слегка двинулась к огню. Чунь Хэ, заметив это, тотчас велел прислужникам подвинуть жаровню поближе к императрице.

— У нас дома только я и бабушка, и зимнее солнцестояние проходило не шумнее обычного дня, — сказала Лю Цзао.

То, что её вырастила бабушка по материнской линии, не было тайной. Род её дяди по матери был немногочислен: у бабушки были сын и дочь. Во времена воинственного императора дочь была выбрана в придворные девушки и отправлена в покои наследника престола, а сын вскоре умер от болезни. Бабушка осталась одна. А потом родилась Лю Цзао, и хотя воспитывать ребёнка было нелегко, это принесло ей бесконечное утешение, и дни её перестали быть одинокими.

Лю Цзао была очень привязана к бабушке — это знали почти все.

Вдовствующая императрица улыбнулась:
— Жаль, что нельзя пригласить госпожу во дворец. По весне государь мог бы издать указ о пожаловании ей титула.

Лю Цзао кивнула:
— Слова вдовствующей императрицы справедливы.

Юная императрица была немногословна, но вдовствующая императрица ничуть не обижалась. Казалось, у неё есть бесконечный запас слов, но при этом она не надоедала лишь внушала чувство близости.

— Когда я только вошла во дворец, мне тоже казалось, что дворцовые правила слишком стесняют. Император Чжао был человеком, соблюдающим ритуал, и во всём следовал обрядам. Древние ритуалы сложны — исполнять их, конечно, величественно, но в избытке они утомляют. Сейчас же куда свободнее, — Лю Цзао была по натуре сдержанной, но не любила действовать по шаблону; за исключением обязательных церемоний, во всём остальном она была проста, лишь бы не доходило до грубости.

В словах вдовствующей императрицы слышалось одобрение. Лю Цзао слабо улыбнулась и сказала только:
— Я далека от покойного императора.

И больше ничего не добавила.

Вдовствующая императрица на мгновение задумалась — неясно, о чём она вспомнила, взгляд её стал рассеянным, в глазах мелькнула ностальгия. Лю Цзао заметила это и почувствовала любопытство: они только что говорили об императоре Чжао — неужели вдовствующая императрица тоскует по нему?

Император Чжао был её мужем; в прошлое зимнее солнцестояние они были вместе. Хотя она и жаловалась, что он слишком строго соблюдает ритуалы, это, возможно, тоже было формой тоски.

Лю Цзао вдруг вспомнила, что в четвёртом месяце они с императором Чжао почти одновременно заболели; она выздоровела, а император Чжао через три дня тяжело слёг и скончался.

— Император Чжао не отличался крепким здоровьем? — спросила Лю Цзао.

Вдовствующая императрица очнулась от своих мыслей, и голос её вдруг стал холодным, утратив прежнюю мягкость:
— Император Чжао был крепок телом. Он внезапно заболел и ушёл — и я, и сановники были потрясены.

Она резко охладела. Лю Цзао промычала в ответ и не стала больше расспрашивать.

Чунь Хэ, заметив, что атмосфера стала прохладной, вмешался с улыбкой:
— Я слышал, что когда императору Чжао было пять-шесть лет, воинственный император особенно любил его за крепкое здоровье и смышлёность.

Лю Цзао удивилась, взглянула на Чунь Хэ:
— О?

— Именно так, — продолжал Чунь Хэ, осторожно косясь на вдовствующую императрицу. — Мой чин мал, и до вашего восшествия я служил на должности Чжун Хуанмэня. Но я очень редко слышал, чтобы император Чжао болел.

Это было странно: человек крепкого здоровья внезапно умирает от болезни — звучит необычно. Лю Цзао нахмурилась в раздумье.

— Когда покойный император болел, я день и ночь сидела у его постели. Я думала, это лишь лёгкий недуг, что он поправится через два-три дня. Кто же мог знать... — голос вдовствующей императрицы задрожал, глаза покраснели, слёзы готовы были пролиться.

Лю Цзао почувствовала угрызения совести. Император Чжао ушёл меньше года назад, вдовствующая императрица была его женой с юных лет — конечно, она тоскует, а Лю Цзао при ней то и дело расспрашивает о смерти Чжао — это слишком жестоко.

Лю Цзао помедлила и сказала с сожалением:
— Вдовствующая императрица, вы можете поскорбить.

Вдовствующая императрица слабо улыбнулась, слезы покатились по щекам — печально и прекрасно она тихо сказала:
— Благодарю за утешение.

Лю Цзао, тронутая до глубины души, отвела взгляд.

К счастью, этот небольшой эпизод не затянулся; вдовствующая императрица не погрузилась в печаль, вытерла слёзы и продолжила беседу как ни в чём не бывало. Лю Цзао, чувствуя некоторую неловкость, и так говорила мало, а теперь стала ещё более молчаливой.

Около полудня сановник, посланный к бабушке, поспешно вернулся во дворец.

Лю Цзао невольно выпрямилась, сдерживая нетерпение, и лишь после того, как евнух совершил поклон, спросила с напускным спокойствием:
— Бабушка здорова?

Посланник выпрямился, на лице его появилась растерянность, он поднял глаза на Лю Цзао и с поклоном ответил:
— Госпожи нет дома.

Нет дома? Лю Цзао была потрясена. У бабушки нет ни родных, ни близких друзей, она редко выходит из дому — как же она могла уйти из дома в праздничный день? Лю Цзао подалась вперёд и взволнованно спросила:

— Где же она?

Посланник перевёл взгляд с Лю Цзао на вдовствующую императрицу, сидевшую на троне, и тихо ответил:
— Я узнал от служанок в доме госпожи: примерно полгода назад министр Се забрала госпожу к себе в усадьбу, и с тех пор она не возвращалась.

Лю Цзао рухнула обратно на сиденье — на лице её было полное неверие.

Глаза вдовствующей императрицы всё ещё были красны, но уголки губ чуть дрогнули вверх — впрочем, лишь на мгновение; тут же она приняла обеспокоенный вид и спросила евнуха:
— Вы точно выяснили? Она действительно в усадьбе министра Се?

Он ответил:
— Я также расспросил соседей — это так, её действительно забрала к себе министр Се.

Вдовствующая императрица бросила взгляд на Лю Цзао, затем взмахнула рукой, отпуская евнуха. Тот, поняв, бесшумно удалился из зала.

Юную императрицу сначала потрясло известие, затем охватил гнев, а потом — уныние, словно тот, кому она доверяла, предал её.

В глазах вдовствующей императрицы мелькнуло довольство. Она пришла сегодня рано и пробыла в Сюаньши так долго — не для того ли, чтобы увидеть эту сцену? Все знают, как много значит для императрицы эта старуха. Тот, кто завладеет ею, сможет привязать юную императрицу к себе. Но, с другой стороны, контролируя старуху, можно, конечно, добиться от императрицы полной покорности, но при этом и оттолкнуть её, породив в ней ненависть.

Се И опередила её и приняла бабушку в своём доме; здесь вдовствующая императрица уступала ей в дальновидности. Но один шаг вперёд не обязательно означал окончательное поражение.

Вдовствующая императрица вздохнула, с притворной заботой:
— Неужели вы и не знал об этом?

Лю Цзао растерянно пробормотала:
— Н-нет, не знали.

Вдовствующая императрица, считая, что одержала верх, продолжала:

— Министр Се, должно быть, приняла госпожу к себе из добрых побуждений. Она и наставника Хуаня выбрала для государя из благих намерений: Хуань Куан хоть и педантичен, но он был наставником покойного императора, а среди сановников немало его учеников. Для государя его поддержка — огромное подспорье.

Лю Цзао перевела взгляд на неё. Она знала, что Хуань Куан был наставником императора Чжао, но не знала, что у него много учеников, занимающих должности при дворе.

— В своё время министр Се принадлежала к партии императора. Император Чжао взошёл на престол в детстве, и вся власть оказалась в руках Лян Цзи и главнокомандующего; чтобы вернуть власть, ему приходилось лавировать между ними. Но император Чжао был слишком юн — где уж ему было тягаться с двумя старыми сановниками? — Лян Цзи был её отцом, но сейчас она говорила о нём тем же тоном, что и о главнокомандующем.

Лю Цзао снова выпрямилась и пристально устремила взгляд на вдовствующую императрицу.

Вдовствующая императрица, не останавливаясь, продолжала:
— К счастью, рядом была министр Се. Государю, вероятно, неизвестно, что служебный путь министра Се был отнюдь не лёгким. Она была воспитана императрицей Вэй и должна была бы жить в покое и богатстве, но, увы, бедствие от колдовства смело весь род Вэй — императрица Вэй и наследник Вэй покончили с собой один за другим. Как министр Се уцелела во дворце — неизвестно, но после того, как воинственный император раскаялся, он не преминул возместить роду Вэй утраты.

Вдовствующая императрица говорила о событиях тринадцати-четырнадцатилетней давности — тогда Се И было всего четырнадцать-пятнадцать лет.

— К сожалению, после смерти главнокомандующего в роду Вэй не нашлось достойных людей — все вместе они не стоили одной Се И. Мать министра Се, была младшей сестрой императрицы Вэй; она вышла замуж за род Се вторым браком. Министр Се хотя и не носит фамилию Вэй, но была ближе всех к императрице Вэй. Воинственный император обратил всю свою компенсацию на неё: сперва позволил ей поступить на службу, а затем определил к императору Чжао.

— Министр Се помогала императору Чжао и завоевала его полное доверие. Когда императору Чжао было четырнадцать-пятнадцать лет, министр Се часто прибегала к хитростям, помогая ему создать партию императора, способную противостоять Лян Цзи и главнокомандующему. К семнадцати-восемнадцати годам партия императора окрепла настолько, что стала теснить двух старых сановников. Император Чжао, укрепив власть, назначил Се И министром. С этого момента жизнь министра Се должна была пойти гладко, но кто ж знал, что император Чжао внезапно скончается от болезни. Партия императора распалась; Се И удалось собрать семь-восемь из десяти, остальные две-три части перешли либо к Лян Цзи, либо к главнокомандующему.

Услышав это, Лю Цзао тотчас всё поняла.

Почему Хуань Куан, такой педантичный, терпел при императоре Чжао целых шесть лет? Потому что у него было множество учеников — он был лучшим посредником. В партии императора непременно было много учеников Хуань Куана. Се И собрала семь-восемь из десяти, но это ещё не значило, что всё надёжно; главнокомандующий, хоть и примкнул к ней, едва ли был искренен. Она сделала Хуань Куана наставником императора, чтобы успокоить сторонников партии императора. Ученики Хуань Куана извлекали из этого выгоду, а остальные помнили о благодеяниях покойного императора.

Недаром она сказала: «Если во всём Поднебесной и есть кто-то достойный быть наставником императора, то это непременно наставник Хуань».

Лю Цзао была в ярости; руки, спрятанные в широких рукавах, мелко дрожали.

Как же это удобно — сделать наставником Хуань Куана! И уши ей забить «Шицзином», чтобы не ведала о государственных делах, и сердца людей привлечь, и власть укрепить. И это ещё не всё — она забрала в руки и бабушку. Даже ради безопасности бабушки Лю Цзао вынуждена будет подчиняться.

Сердце Лю Цзао остыло. Она закрыла глаза, плотно сжав губы.

Вдовствующая императрица, сидящая рядом, с интересом наблюдала: как же забавна эта юная императрица, сердитая и сдержанная одновременно. Она не стала продолжать, оставив всё как есть. Она уже подумывала, когда государь немного успокоится, предложить совместно выступить против Се И, но не прошло и нескольких мгновений, как Лю Цзао открыла глаза.

Взгляд её был очень спокоен — даже чересчур спокоен. Она повернулась к вдовствующей императрице. Та на мгновение опешила, проглотила уже готовые сорваться слова и заговорила о другом.

Лю Цзао слушала как ни в чём не бывало; сначала лицо её было немного напряжённым, но после нескольких фраз оно снова стало бесстрастным. Вдовствующая императрица несколько раз намекала, что можно действовать сообща, чтобы обуздать Се И, но юная императрица делала вид, что не понимает, и не подхватывал тему.

Вдовствующая императрица не могла сдержать гнева: какое же зелье влила Се И в эту императрицу? Она только что кипела от ярости, но всё равно отказывается вступать в союз!

День закончился размолвкой.

Как только вдовствующая императрица ушла, Лю Цзао велела позвать одного из евнухов. Тот не знал, зачем его вызвал государь, и, стоя на коленях в зале, почтительно ждал приказаний.

Лю Цзао оглядела его мгновение и сказала:
— Ступай в Императорский парк — будешь смотрителем конюшен.

При этих словах евнух пришёл в ужас, даже Чунь Хэ был изумлён.

Лю Цзао улыбнулась, кивнула:
— Ступай.

Евнух поднял голову, встретился взглядом с государем и вдруг понял всё; он склонился в глубоком поклоне и удалился.

Лю Цзао смотрела, как он выходит из зала, и лицо её потемнело.

Чунь Хэ, сопоставив события этого утра, наконец осознал, в чём дело.

О том, что государь посылал человека в дом бабушки, знали немногие — она не обращалась напрямую к посланнику. Ранним утром она вызвала евнуха одного в зал, сказала ему два слова, и тот исчез. Судя по всему, он пошёл передать приказ тому посланнику.

То, что вдовствующая императрица сегодня вдруг явилась и пробыла так долго, уже было странно. Государь, сопоставив всё, мгновенно поняла: этот евнух человек вдовствующей императрицы.

Только Чунь Хэ не знал, как государь определил, что доносчиком был именно евнух, а не тот посланник.

Чунь Хэ не знал, но Лю Цзао была совершенно ясна: она выбрала именно его потому, что он был человеком министра Се. А раз министр Се и вдовствующая императрица были как вода и огонь, то уж он-то точно не стал бы передавать вести вдовствующей.

Она отослала евнуха и, подумав, приказала Ху Ао занять его место. При дворе она была бессильна, но в дворце Вэйян слово было за ней.

Покончив с этим, оставалось дело Се И. При одной мысли об этом Лю Цзао так стискивала зубы, что готова была скрежетать ими. Она так доверяла ей — даже не зная, каковы её тайные помыслы, даже сомневаясь, она всё равно готова была подождать, пока прояснится обстановка, вместо того чтобы объединяться с вдовствующей императрицей против неё.

Она даже позволила Се И растирать ей живот — ни капли не остерегаясь!

А та поступила с ней так!!

Всё — лишь использование! Лишь обман!

Лю Цзао подавила гнев и на следующий день, как обычно, отправилась на террасу. Она решила дождаться конца занятий, а затем вызвать Се И и потребовать объяснений. Всю дорогу она размышляла: но Се И — человек глубокий и скрытный; даже если спросить её в лицо, она вряд ли ответит — либо уйдёт от ответа, либо проигнорирует, но уж точно не скажет правду.

Лю Цзао подумала также, что можно было бы объединиться с вдовствующей императрицей. Но, как ни была она в гневе, рассудка она не теряла: объединиться с вдовствующей — значит избавиться от одной лисицы и заполучить другого волка, вряд ли это лучше.

Но даже если не лучше, всё же лучше, чем быть запертой в «Шицзине» и не иметь возможности вырваться. Мысли её метались, и она уже склонялась к союзу с вдовствующей императрицей.

К тому времени, как она добралась до террасы, она уже успокоилась, лицо её было безмятежно.

Стояли холода, все двери и окна были плотно закрыты, в покоях горели свечи. Лю Цзао толкнула дверь и вошла, собираясь, как обычно, не давать Хуань Куану кланяться, но с изумлением увидела, что сегодня здесь не Хуань Куан, а Се И.