Министерша Се [GL]

По законам Хань большая аудиенция проводилась только в первый и пятнадцатый дни каждого месяца. Для входа во дворец и выхода из него сановникам требовалось иметь «придворный пропуск», в котором были записаны имя, должность и приметы владельца. Не имеющий пропуска не смел самовольно входить во дворцовые ворота.

В эпоху императора Цзина Вэйциский хоу Доу Ин прогневал вдовствующую императрицу Доу, и та повелела вычеркнуть его пропуск, тем самым запретив ему впредь являться во дворец.

Помимо большой аудиенции, сановники занимались делами каждый в своём направлении, а при необходимости сделать доклад могли войти в Запретные пределы и представить его на рассмотрение. Император У был усерден: в пору его правления во дворце непрерывно сменяли друг друга сановники, бесконечно подавая доклады и предложения. Что же касается, скажем, императора Хуэя в начале Хань, то государственные дела вершила его мать — императрица Люй, и сановники порой месяцами не видели императора.

Лю Цзао вознамерилась быть усердной, но обнаружила, что быть усердным — тоже дело нелёгкое.

Дворцовый посланник водрузил бамбуковые дощечки на императорский стол. Лю Цзао опустила взгляд: дощечки пожелтели и явно пролежали долгое время — это были отнюдь не свежие доклады. Перевернув несколько связок, она поняла, что все они содержат сочинения различных философских школ, а вовсе не государственные бумаги. Она опешила и спросила:

— Эти дощечки прислал цензор-попечитель?

Хань унаследовала циньские установления и тоже пользовалась системой трёх гунов и девяти цинов.

Эту систему в своё время разработал Ли Сы для Цинь Шихуана. Три гуна — это Верховный военачальник, Канцлер и Цензор-попечитель. Верховный военачальник ведал военными делами; в эпоху воинственного императора У его переименовали в Главного управителя, и эту должность чаще всего совмещал Главнокомандующий. Канцлер ведал гражданскими делами и возглавлял всех чиновников. Цензор-попечитель же ведал докладами и предложениями сановников, надзирал за чиновничеством и обнародовал указы государя.

Лю Цзао желала просмотреть докладные записки сановников и, разумеется, обратилась за ними к цензору-попечителю. Однако получила лишь древние книги, не имевшие к государственным делам ни малейшего отношения.

Посланник, ходивший за бумагами, ответил:

— Всё это дал цензор-попечитель.

Лю Цзао умолкла. Она допускала, что сановники могут отделаться от неё старыми, утратившими значение бумагами. Но она ничего не смыслила в государственных делах, и даже из старых бумаг могла бы многое почерпнуть — лишь бы их ей дали. Она никак не ожидала, что цензор-попечитель ответит прямым отказом.

Цензор-попечитель Ян Чан был тем самым старцем, который в день низложения Чанъи-вана, увидев яшмовую подвеску, разрыдался при воспоминании об воинственном императоре У. В тот день он первым предложил избрать другого государя и он же, когда Лю Цзао показала подвеску, первым залился слезами, утверждая, что подлинная вещь императора У, и безоговорочно поверил в её происхождение.

Судя по его поведению в прошлом, Ян Чан казался беспристрастным слугой, который не заискивает ни перед кем и во всём действует по справедливости. Но сегодняшний случай показывал, что это не так. У него тоже имелись свои планы.

Лю Цзао без разбора взяла одну связку дощечек, положила перед собой и развернула. Текст был написан малым уставом. Она сменила несколько связок — везде был малый устав.

Цинь Шихуан, объединив шесть царств, ввёл «единую письменность и единую колею», унифицировал меры и весы. Тогда-то малый устав и был распространён на все шесть царств, став официальным письмом. Знаки малого устава изящны, формы их диковинны и древни, и просвещённые мужья весьма их любили, однако из-за сложности начертания и трудности изучения эта письменность вызывала и нарекания.

Цинь пала всего через два поколения, и с воцарением Хань постепенно начали пользоваться деловым письмом — лишу.* Лишу было проще малого устава, и Лю Цзао, учась грамоте, изучала именно его. Теперь же бамбуковые дощечки были исписаны малым уставом, и читать ей было чрезвычайно тяжело: многие сложные знаки она разбирала лишь по начертанию, с трудом угадывая смысл.

(Лишу (隸書, упр. 隶书) — это древний стиль китайской каллиграфии, также известный как «деловое» или «конторское письмо»)

Лицо её всё больше мрачнело: сначала ей не дали запрошенных бумаг, а теперь ещё и мучают малым уставом. Даже самый кроткий нрав не выдержал бы и впал в раздражение.

Чунь Хэ, стоя подле неё, слегка оробел. Он внимательно следил за малейшими движениями юной императрицы и прикидывал, как успокаивать государя, если тот разгневается. Но, против его ожиданий, спустя несколько мгновений сдвинутые брови юной императрица стали понемногу разглаживаться. Взгляд её успокоился; одной рукой она придерживала дощечки, другой подпёрла подбородок и вся, казалось, погрузилась в чтение.

Чунь Хэ провёл во дворце большую часть жизни и, считая Чанъи-вана, служил уже четвёртому государю. Глаз у него был намётанный, и, глядя на это, он не мог не восхититься про себя: государь — человек незаурядный; годами ещё юна, а уже умеет обуздывать нрав и подавлять гнев. Необыкновенный человек.

Лю Цзао и впрямь совладала с собой.

Она, конечно, рассердилась на цензора-попечителя за такое пренебрежение, но затем подумала: действует ли он по чьему-то наказанию или по собственной воле? Если первое, то кто же стоит за ним? Цензор-попечитель входит в число трёх гунов — многие ли при дворе способны им помыкать? Если же второе, то каков его умысел?

Что именно задумал цензор-попечитель, она понять не могла. Но могла приблизительно догадаться, кому под силу ему приказывать, — выбор невелик: вдовствующая императрица, главнокомандующий и министр. Главнокомандующий потерпел поражение при возведении Чанъи-вана — откуда у него дерзость испытывать нового государя? Стало быть, едва ли это он. Тогда кто же из двух — императрица или министр Се?

Обеих она сегодня видела. Перед мысленным взором Лю Цзао возник облик министерши, и ей стало слегка не по себе. После большой аудиенции министр Се без доклада вошла в зал Чэнмин и приблизилась к ложу государя — это было в высшей степени непочтительно. И дворцовые слуги не посмели её остановить — уж не из страха ли перед её могуществом?

Лю Цзао размышляла, не сводя глаз с бамбуковых дощечек. Прочитав за полдня, она разобрала лишь два знака: «Лунь юй». Это оказались конфуцианские книги. На дворе стемнело, и в зале зажгли ещё два светильника.

Лю Цзао начала испытывать недовольство к Се И. И как раз в этот миг в животе снова глухо заныло. Вошла дворцовая служанка, неся чашу с чёрным, как смоль, лекарственным отваром, от которого резко пахло чем-то едким. Это было снадобье, прописанное лекарем.

Лю Цзао взяла чашу и выпила всё одним духом. Во рту стало кисло и горько; она поспешно прополоскала рот чистой водой, и только спустя долгое время привкус снадобья стал уходить.

Служанка, по-видимому, нрава была живого: забирая чашу, она с улыбкой заметила:

— Вот примете лекарство, Ваше Величество, и здоровье улучшится.

Услышав про то, что здоровье улучшится, Лю Цзао вдруг ощутила, как недавнее раздражение странным образом улеглось. Министр Се говорила ей те же самые слова, и тогда в её голосе звучала забота, и от этого на сердце у Лю Цзао потеплело.

В голове вдруг прояснилось: Лю Цзао мгновенно поняла, зачем приходила императрица.

Она нарочно указала, что министр Се поступила неподобающе, войдя прямиком в зал Чэнмин, — и вовсе не затем, чтобы оправдать её, а чтобы обратить внимание государя: министр Се не проявляет почтения к государю и даже осмеливается самовольно вторгаться в опочивальню императора.

Министр Се прежде была в заодно с императрицей, и они вместе возвели Лю Цзао на престол. Но теперь императрица вынуждена лично прибегать к отчуждающим намёкам, — это говорит о том, что партия министра Се, должно быть, сильно усилилась и внушает императрице опасения.

Мыслей у Лю Цзао было много, но в голове всё смешалось и не укладывалось в стройный порядок. К тому же живот опять заныл. Пришлось собраться с мыслями и покинуть зал Сюаньши, возвращаясь в Чэнмин.

Она надеялась, что никто не узнает, и потому позвала лишь министра Се, но когда боль стала нестерпимой и пришлось звать лекаря, она поняла: утаить такое невозможно.

К счастью, слуги не подавали виду, притворяясь, будто ничего не знают.

Поужинав, Лю Цзао легла пораньше.

Назавтра не было ни аудиенции, ни приёма сановников — день был свободен. Лю Цзао, по заведённому порядку, снова пошла в зал Сюаньши. На этот раз она не стала посылать дворцовых посланников за бумагами, а просто сама искала, что бы почитать.

И вот тут-то она с изумлением обнаружила, что древние книги почти все написаны малым уставом, а многие даже такими знаками, которых она вовсе никогда не видела.

Дом Чжоу простоял восемьсот лет, из которых на Вёсны и Осени и на Воюющие царства пришлось больше пятисот лет. На Срединной равнине существовало более сотни больших и малых государств. Войны полыхали без конца: непрерывные битвы, непрерывные поглощения — малые царства гибли, великие восходили. К эпохе Воюющих царств осталось семь сильнейших держав: Янь, Чжао, Хань, Вэй, Ци, Чу и Цинь. Эти семь царств жили каждое по своим законам, и у каждого, разумеется, была своя письменность.

В эпоху Восточного Чжоу расцвели сто школ: Конфуций был родом из Лу, Чжуан-цзы — из Сун, Лао-цзы родился в Чэнь, Хань Фэй-цзы — в Хань, Сунь-цзы был из Ци, а о месте рождения Мо-цзы и по сей день ходят разные слухи.

Сочинения, оставленные всеми этими мудрецами, изначально тоже были записаны разными письменами. Лишь когда ученики разнесли их по свету и они стали известны людям, эти книги дошли до наших дней, и многие из них теперь сохранились лишь в единственных списках. Неудивительно, что многие знаки Лю Цзао просто не могла прочесть.

Она подумала про себя: хоть цензор-попечитель и поставил ей преграду, он же помог ей увидеть собственное упущение. Будучи Сыном Небес, как можно не знать грамоты? Лю Цзао принялась самостоятельно учить малый устав: сидя перед бамбуковыми дощечками, она о значении одних знаков догадывалась, о других — спрашивала. Обращалась она и к Чунь Хэ. Чунь Хэ оказался довольно одарённым и, хотя порядком трусил, но говорил всё без утайки.

Так, за три дня, она более или менее освоила малый устав и уже могла бегло читать свитки. И тогда же ей вспомнились слова императрицы о том, что сановники обсуждают, как бы выбрать ей доброго наставника.

Однако за эти три дня не поступило ни малейшего известия, и ни один сановник не явился во дворец для аудиенции. Лю Цзао припомнила, как Чанъи-ван говорил ей, что она будет марионеткой, и теперь это и впрямь начинало походить на правду.

Осознав это, Лю Цзао содрогнулась. Она жила в глубине Запретных пределов: сановники к ней не являлись, докладов на рассмотрение не поступало, указов она не издавала, но при этом в государстве не было никаких потрясений, дела Поднебесной шли своим чередом. Выходило, что, есть она или нет, — никакой разницы. Незаметно и беззвучно она и в самом деле превратилась в пустую, всеми оставленную марионетку.

— А покойный император Чжао занимался государственными делами? — видя, что вокруг одни лишь дворцовые слуги, Лю Цзао решилась спросить у Чунь Хэ.

По сравнению с положением до восшествия на престол у неё была по крайней мере одна перемена к лучшему: во дворце Вэйян она могла считать себя хозяйкой. По крайней мере внешне слуги отвечали на все её вопросы, были почтительны и послушны.

На старом лице Чунь Хэ промелькнула улыбка, но в глазах стояла насторожённость:

— Покойный император Чжао взошёл на престол в младенчестве и поначалу тоже не занимался государственными делами.

— «Поначалу»?

— Позже, когда император Чжао подрос, он, разумеется, сам начал издавать указы и постепенно вернул себе всю власть.

Лю Цзао прикинула в уме: император Чжао скончался в восемнадцать лет, а ей уже четырнадцать. Значит, в её возрасте император Чжао уже начинал прибирать к рукам государственную власть.

А что ждёт её? Если так пойдёт и дальше, то, пожалуй, и в восемнадцать лет она будет всё такою же: не касаться государственных дел, не видеть сановников и даже ни единой бамбуковой дощечки перед глазами не иметь.