Министерша Се [GL]

Мать Лю Цзао умерла, когда девочке было три года, не дожив до того дня, когда они вместе покинули бы дворец. Последующие десять лет о ней со всей душой заботилась бабушка. Когда Лю Цзао исполнилось десять, бабушка наняла для неё наставника, чтобы тот обучил её грамоте. Наставник, хоть и не был человеком глубокой учёности и преподал ей всего лишь одну книгу — «Канон песен», — всё же помог ей узнать множество иероглифов.

В двенадцать лет, видя, что внучка постепенно взрослеет, бабушка рассказала ей о том, что надлежит знать девице, — и в числе прочего о первом месячном очищении.

Лю Цзао, глядя на алое пятно на постели, застыла на мгновение в полной растерянности.

— Ваше Величество, пора вставать, — снова донёсся из-за двери голос Чунь Хэ.

Только теперь в ней проступила неловкость юного подростка. Она знала, что кровь при лунном послании — дело обычное, но не представляла, к кому обратиться за помощью. Запачканную постель нужно привести в порядок, шёлковые штаны тоже запачканы, их необходимо сменить. Но во всём дворце у неё не было никого близкого, и просить было неловко.

— Ваше Величество, уже час Мао, пора подниматься, — в голосе Чунь Хэ зазвучало беспокойство.

Сегодня ещё большая аудиенция, медлить нельзя. Лю Цзао встревожилась, в животе тянула тупая боль. Не зная, что предпринять, она подумала о Се И и велела за дверь:

— Позовите министра Се.

Чунь Хэ, хоть и удивился, зачем государю в такой час вызывать министра, не посмел медлить. Он поспешно отправил расторопного малолетнего посланника к Восточным башням — поджидать министра Се. Восточные башни, две сторожевые вышки перед восточными главными воротами дворца Вэйян, стояли как раз на пути министра Се: её усадьба находилась в переулке Шангуань, к востоку от Вэйян. Всякий раз, входя во дворец, она непременно миновала эти башни, и, если ждать там, её непременно можно было перехватить.

За дверью послышалась возня — Лю Цзао поняла, что за министром Се послали. Она поджала губы, молясь про себя, чтобы Се И пришла и выручила её из этого затруднения.

— Ваше Величество, дозвольте войти и помочь вам одеться, — отослав младшего посланника, Чунь Хэ снова подал голос.

— Нам вдруг нездоровится, Мы не можем встать, — сухо ответила Лю Цзао.

Чунь Хэ перепугался: государь лишь вчера прибыла в Вэйян — и уже занемогла! Голос его дрогнул:

— Я... я сейчас же призову лекаря!

Лю Цзао поспешно ответила:
— Не нужно, пусть придёт министр Се.

Опасаясь, что Чунь Хэ и впрямь вызовет лекаря и о её первых месячных станет известно всем вокруг, она прибавила:
— Пусть начальник Жёлтых ворот не тревожится: министр Се знает Наш недуг.

Услышав имя министра Се, Чунь Хэ помедлил, но ответил:
— Слушаюсь.

Лю Цзао навострила уши: за дверью было тихо, шагов не раздавалось. Поняв, что Чунь Хэ не отправил за лекарем, она чуть перевела дух и осталась стоять на месте. Липкое ощущение на бёдрах становилось всё сильнее, каждое движение доставляло неудобство. Ложиться на запачканную постель было нельзя, и ей оставалось лишь стоять столбом и ждать министершу Се.

Сегодня большая аудиенция, министр Се непременно должна войти во дворец. Лю Цзао прикинула время: если повезёт, самое большее через полчаса Се И будет у зала Чэнмин. Она прождала довольно долго, и наконец снаружи послышались шаги, а голос Чунь Хэ стал сначала громче, потом тише — он вышел навстречу:

— Приветствую министра.

Лю Цзао закусила нижнюю губу; ладони покрылись холодным потом.

— Ваше Величество, министр просит аудиенции.

Лю Цзао глубоко вдохнула и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнесла:

— Просим министра войти одной. Остальные пусть ждут снаружи.

— Слушаюсь, — это был голос Се И, спокойный и сдержанный.

Лю Цзао мгновенно ощутила облегчение, но когда Се И отворила дверь и приблизилась к ней, смятение снова нахлынуло.

Она решила просить помощи у Се И, потому что помнила: Се И — её тётушка*. В таком деле естественно обратиться к старшей. Но когда Се И оказалась перед ней, она вдруг осознала: она хоть и старшая, но совсем не близкая — они виделись всего несколько раз.

Лю Цзао сжала кулаки, дыхание стало тяжёлым.

Се И, как обычно, приветствовала её поклоном и, подняв голову, спросила:

— Слышала, что Вашему Величеству нездоровится. Не призвать ли лекаря?

Лю Цзао молчала.

Се И задумалась: государь, конечно, склонна к раздумьям, но не из упрямых детей, — и спросила снова:

— Ваше Величество позвали меня — быть может, есть тайное дело, которое хотите поручить?

Лю Цзао покачала головой и, чуть отступив в сторону, открыла вид на кровать позади себя. Алое пятно сразу бросалось в глаза. Се И скользнула по нему взглядом, в глазах у неё мелькнула улыбка, но, опасаясь, что это смутит и рассердит юную императрицу, она поспешно подавила усмешку и ровным тоном произнесла:

— Ничего страшного. Это не болезнь, Вашему Величеству незачем пугаться.

Видя, что Се И не смеётся над ней, Лю Цзао кивнула:

— Я знаю. Только... — щёки её порозовели, но она изо всех сил старалась выглядеть невозмутимой, — ...только одежда испачкана, и я не знаю, как с этим быть.

Се И сразу поняла: юная императрица стесняется говорить с посторонними. Она покачала головой:

— Здесь всё приберут дворцовые слуги. Вашему Величеству нужно лишь поскорее совершить омовение.

С этими словами она хотела выйти, чтобы позвать слуг, но едва шагнула, как её остановили, ухватив за рукав.

В глазах юной императрицы застыло напряжение, и она с мольбой проговорила:

— Нельзя ли... не давать об этом знать другим?

Се И невольно улыбнулась:

— Это бывает каждый месяц... — но заметив в глазах Лю Цзао тревогу, она смягчила тон и принялась успокаивать: — Со всякой женщиной так случается, это согласно с природой, согласно с естественным порядком. Вашему Величеству нечего стыдиться, и дворцовые слуги не станут болтать об этом на стороне.

От её слов «нечего стыдиться» щёки Лю Цзао заалели ещё гуще. Подумав, она решила, что Се И права: одежда, еда, передвижения — всё у императора проходит под присмотром слуг, укрыться от них очень трудно. Собрав всё самообладание, она сказала:

— Что ж, тогда придётся побеспокоить вас.

В конечном счёте всё равно пришлось открыться дворцовым слугам. Лю Цзао охватила досада: знала бы она это заранее, сама бы позвала слуг и велела прибрать, незачем было вызывать министра Се.

В зал одна за другой вошли дворцовые девы — ни одного мужчины. Лю Цзао украдкой всмотрелась в их лица: они были совершенно естественны, ничем не отличаясь от обычного, — и ей стало немного легче.

Войдя в зал, Се И увидела, что Лю Цзао всё ещё стоит на прежнем месте, босая, даже носков не надев. Она приблизилась и, нагнувшись, коснулась её пальцев ног.

Лю Цзао вздрогнула и судорожно вдохнула, собираясь отшатнуться, но пальцы Се И уже притронулись к её ступне. Се И, присев перед ней, невольно открыла взгляду нежную тонкую шею — и Лю Цзао против воли вспомнила вчерашний сон. Она чуть расширила глаза и замерла, боясь пошевелиться.

Се И выпрямилась и сказала:
— Ваше Величество застудились. — Зная, что юная императрица застенчива , она не стала прямо упоминать о лунном послании и лишь заметила: — Босыми ногами стоять на полу — земляная стужа проникает через подошвы и вредит драгоценному здоровью Вашего Величества. Впредь ни в коем случае так не делайте.

Лю Цзао, почти не смея на неё глядеть, ответила:
— Запомнила, — и усилием воли постаралась вытеснить из головы картины сна.

Се И не поняла, отчего та вдруг застеснялась, и списала это на смущение перед первыми месячными, не став больше ничего говорить.

Слуги действовали расторопно: уже через мгновение была готова тёплая ванна. Лю Цзао, как раз чувствовавшая крайнюю неловкость, поспешила совершить омовение. Искупавшись и облачившись в чистое платье, она вернулась в зал — постель уже была приведена в порядок.

Слуги и впрямь, как говорила Се И, ничем не выдали своего ведения. Лю Цзао полегчало, но вместе с тем накатили смущение и досада: ведь всё можно было обделать тихо-тихо, а она зачем-то позвала министра Се, подняв целую суету.

Сердечные дела подростка часто сопровождаются запоздалым сожалением, и Лю Цзао не была исключением.

Се И дожидалась её снаружи. Вдвоём они как раз успевали на аудиенцию.

Большая аудиенция проходила в Переднем зале. Передний зал был главным залом дворца Вэйян и даже не имел особого названия — так и звался Передним. Се И явилась вовремя, слуги не мешкали, и, несмотря на все задержки, они не опоздали.

Это была первая большая аудиенция нового государя, и никто, разумеется, не докладывал о каких-то срочных делах — всё свелось лишь к представлению сановников. То ли сказалась вчерашняя усталость, то ли слишком долгое стояние босиком на полу и впрямь пробило холодом, но у Лю Цзао всё сильнее ныл живот.

Великий постоянства безостановочно зачитывал доклад, превознося нового государя за доблести Яо и Шуня, сравнивая его мудрость и милосердие с Таном из Шан и Юем из Ся, и молил о великом порядке в Поднебесной и спокойствии во всех четырёх морях.*

(Чиновник в своём докладе льстиво восхвалял нового императора, сравнивая его с величайшими мудрыми правителями древности из других династий.)

Лю Цзао сидела высоко на троне и изо всех сил старалась внимать, но речь Великого постоянства изобиловала парными красотами и то и дело ссылалась на древние примеры — половину она попросту не понимала. А боль в животе становилась всё резче, будто тяжёлый молот бил и бил по низу живота. Лю Цзао терпеть было уже невмоготу, и, чтобы хоть немного отвлечься, она перевела взгляд на зал. И тут впрямь заметила нечто изумившее её.

Главнокомандующий Сун Цзицин всё ещё находился в зале!

Лю Цзао слегка удивилась. Чанъи-вана возвёл на престол главнокомандующий, и вот Чанъи-ван потерял Поднебесную — почему же главнокомандующий до сих пор здесь? Вчера начальник Жёлтых ворот сказал, что не сумел удержать Поднебесную — уже преступление. Разве главнокомандующий, будучи ближним слугой, не способный увещевать Чанъи-вана и направлять его к милосердию и добру, — разве это не преступление?

Великий постоянства всё не умолкал, а Лю Цзао тем временем принялась изучать лицо и повадку Сун Цзицина. Но не успела она толком к нему присмотреться, как боль в животе стала совершенно нестерпимой и уже не давала ни на чём сосредоточиться.

Сун Цзицин, как и прочие сановники, стоял с опущенной головой и смиренно внимал. Вдруг он ощутил на себе чей-то взгляд и, чуть приподняв глаза, метнул взор к трону. То, что он увидел, слегка поразило его: лицо нового государя было бледным, побелели даже губы.

Сун Цзицин, не подавая виду, наклонился вперёд и палочкой для записей легонько ткнул стоявшую перед ним Се И. Та, почувствовав толчок, обернулась, и Сун Цзицин глазами указал ей на возвышение.

Се И взглянула на трон, нахмурилась, развернулась вполоборота и, прикрываясь широким рукавом, нефритовой дощечкой подала знак Великому постоянства.

Великий постоянства стоял позади главнокомандующего; главнокомандующий понял намёк, чуть подался назад и ткнул Великого постоянства. Тот осёкся и наконец заметил, что лицо государя изменилось.

Никто из троих не проронил ни звука. Первая аудиенция нового государя не допускала ни малейшего промаха. Великий постоянства спешно пропустил оставшиеся несколько строк и зачитал заключение.

Сановники, низко склонив головы, почтительно внимали и не заметили этого мимолётного замешательства. Сознание Лю Цзао начало мутиться, боль стала всепоглощающей, и ей оставалось лишь терпеть, про себя моля Небо благополучно довести аудиенцию до конца.

Великий постоянства умолк. Лю Цзао услышала, как Се И что-то произнесла, и тотчас вслед за тем все сановники простёрлись ниц.

У Лю Цзао потемнело в глазах. Собрав остатки сил, она разобрала слова «просим разрешения удалиться» и, опираясь на подлокотник трона, поднялась.

Слуги переполошились и в суматохе препроводили императора обратно в зал Чэнмин и уложили в постель.

Лёжа на кровати, Лю Цзао в полузабытьи вспомнила бабушку: та говорила, что в такие дни, возможно, будет болеть живот, но она и представить не могла, что боль окажется такой мучительной. Если каждый месяц терпеть такие страдания, это и впрямь невыносимо.

Лю Цзао вообще была немногословна, а теперь, с этой болью в животе, и вовсе не могла вымолвить ни слова — только сжималась в комок на постели и терпела из последних сил. Неизвестно, сколько прошло времени — быть может, всего несколько мгновений, а может, и долгие часы, но кто-то приблизился к ней и коснулся её лба.

Лю Цзао открыла глаза и увидела перед собой Се И.

Се И, заметив, что она открыла глаза, ничего не сказала, лишь просунула руку под одеяло, положила ей на низ живота и принялась легко и мягко растирать.

Лю Цзао вдруг пришли на память слова: «Чанъи-ван не сумел удержать Поднебесную и это уже преступление». Она посмотрела на Се И и спросила:

— Смогу ли я усидеть на этой Поднебесной?