Министерша Се [GL]

Восшествие нового императора — великое событие для всего государства.

Лю Цзао поднялась в час Мао*, переоделась и вышла из зала. Небо ещё едва брезжило. Перед залом рядами стояли дворцовая стража и распорядители церемоний. Каждый шаг императора был расписан: когда выступить, где остановиться — всё имело строгое предписание. Лю Цзао много раз всё это повторяла и, при её уме, не могла допустить ошибки.

(Час Мао – временной отрезок с 5:00 до 7:00 утра по традиционному китайскому времени.)

Сановники в строгих церемониальных одеждах ожидали перед дворцом Чанлэ.

Новый государь повёл их в Зал Света для жертвоприношения Небу и Земле, а затем — в храм предков, дабы благоговейно доложить почившим владыкам. Лю Цзао не шла впереди: перед ней выступали распорядители обрядов, музыканты, знамёнщики и расчищавшая путь стража. Позади неё следовали сановники — и старые, и молодые, — сжимая в руках памятные дощечки; лица их были торжественны, каждое движение исполнено порядка.

Совершив поклонение Небу и Земле и доложившись предкам, приступили к самой церемонии восшествия. Маленькая императрица трижды сменяла облачение, и распорядитель объяснял ей значение каждого убора. В последний раз она облачилась в парадное платье, и ей поднесли плоскую небесную корону. Один из старейшин правящего рода принял корону обеими руками, сделал несколько шагов к императорскому трону и передал её министру Се, а та, приняв корону обеими руками, приблизилась к императрице.

Лю Цзао восседала на троне, глядя строго перед собой. Се И склонилась и возложила корону ей на голову. Её холодный мизинец невзначай коснулся уха Лю Цзао. Лю Цзао невольно подняла глаза, но, к сожалению, взгляд заслоняли нефритовые подвески, и она не разглядела лица министерши Се.

Впрочем, нетрудно было догадаться, что министерша Се, скорее всего, оставалась бесстрастна и даже не встретилась с ней взглядом.

Лю Цзао чуть изогнула губы в улыбке и посреди этого величественного зала ненадолго позволила себе немного расслабиться.

Когда корона была возложена, министерша Се возвратилась на своё место, знаменуя, что "Сын Небес" официально вступила на престол.

Императрица прямо в зале издала три указа. Первый — о всеобщем прощении, пожаловании чинов народу и праздновании по всей Поднебесной. Второй — о созыве удельных князей в столицу для аудиенции. Третий — о предупреждении варваров, дабы не смели открывать пограничных стычек.

Все три указа были составлены заранее. Лю Цзао просмотрела их и, не изменив ни слова, велела скрепить печатью. Она ещё ничего не понимала, и указы показывали ей лишь для проформы.

Затем последовало представление сановников новому Сыну Небес.

Лю Цзао всё так же прямо сидела на троне, глядя, как сановники перед ней простираются в поклоне. Взор заслоняли нефритовые подвески, мешая разглядеть лица и выражения, но ей хорошо были видны их позы — глубочайше почтительные.

Впервые она ощутила, что быть императором ей, пожалуй, нравится.

Церемония завершилась только к закату. Лю Цзао не вернулась во дворец Чанлэ, а прямиком отправилась в Вэйян и вступила в зал Чэнмин.

На этот раз ей прислуживал пожилой дворцовый посланник по имени Чунь Хэ, занимавший должность начальника Жёлтых ворот. За прошедший месяц с лишним Лю Цзао уже немного разобралась в чиновной системе Хань. Начальник Жёлтых ворот имел ранг в шестьсот даней, и в его ведении находились все дворцовые посланники.

Лю Цзао сидела на тахте. Парадное облачение с неё сняли, и она переоделась в лёгкий просторный халат. В зале уже зажгли светильники. Бронзовые светильники, все высотой в три чи, были отлиты в виде разных фигур: стоящего быка, несущего лампу на голове; коленопреклонённого барана, несущего лампу на спине; и священной черепахи, чей панцирь служил опорой для лампы. Священная черепаха — символ долголетия и доброе знамение. Сама черепаха была отлита с таким искусством, что казалась живой.

Но внимание Лю Цзао привлекла не черепаха, а другой бронзовый светильник. Он был сделан в виде женщины, стоящей на одном колене: одной рукой она опиралась о колено, другой держала лампу. Лю Цзао поразило, что одежда женщины, казалось, наполовину спала, обнажая тело до пояса.

Лю Цзао изумилась: как в императорском дворце может стоять такой светильник с полуобнажённой женщиной? Любопытство разгорелось, и, чтобы разглядеть получше, она невольно поднялась и шагнула ближе.

Чунь Хэ перепугался. Этот бронзовый светильник был излюбленной вещью прежнего Чанъи-вана, нарочно привезённой им из удела Чанъи, и он непременно желал выставить его на видном месте в зале. В этом не было ничего особенного — Сын Небес во внутренних покоях может позволить себе некоторую вольность. Но теперь престол занимал другой человек. Слуги, убиравшие покои, забыли заменить светильник!

Чунь Хэ поспешил к государю, думая, как бы поделикатнее наставить юного императора: не след ему увлекаться женской красой. Но приблизившись, он тут же сообразил: император не так уж и юн — ей четырнадцать. Прошлый император в четырнадцать женился на отвергнутой императрице Чэнь, император Чжао в двенадцать избрал и возвёл императрицу Лян. В четырнадцать и впрямь пора уже кое-что понимать в делах меж мужчиной и женщиной, и разглядывать наполовину обнажённую красавицу на бронзовом светильнике — всего лишь лёгкая вольность нравов.

Чунь Хэ чуть успокоился, но не успел дух его окончательно выровняться, как он осознал: новый Сын Небес — не парень! Холодный пот прошиб его снова: для юной девицы в пору весеннего цветения этот светильник уже непристоен, почти развратен.

А юная императрица, сияя весенним цветением, не просто разглядывала светильник, но даже вознамерилась поднять его, чтобы рассмотреть вблизи. К несчастью, бронзовая лампа была высока и тяжела, взять её не получалось, и императрица лишь слегка нагнулась.

— Ваше Величество, — Чунь Хэ, чьё сердце металось между ужасом и облегчением, с крайней осторожностью приблизился и окликнул её.

Лю Цзао обернулась, в лице её читалось безмерное удивление:

— Откуда в покоях такая вещь?

— Это министр Се...

Глаза Лю Цзао расширились: неужели министр Се настолько легкомысленна?

— ...в день, когда сопровождала Чанъи-вана во дворец, Чанъи-ван самолично поставил его здесь.

Лю Цзао облегчённо выдохнула: она едва не оклеветала министершу Се.

Хотя Чанъи-вана и возвёл на престол главнокомандующий Сун Цзицин, но сопровождать наследного князя, вступающего в права престолонаследия, во дворец, разумеется, приличествовало министру Се И. Лю Цзао целый месяц училась у распорядителей церемоний и теперь неплохо разбиралась в обрядовых тонкостях.

Только теперь она вспомнила о Чанъи-ване и спросила:

— Чанъи-ван всё ещё в столице?

Она полагала, что, потеряв Поднебесную, он, разумеется, снова стал просто Чанъи-ваном и должен вернуться в удел. Но раз новый государь взошёл на престол, а удельные князья по обычаю должны являться на аудиенцию, он, чтобы избежать лишних переездов, возможно, задержится до аудиенции.

Чунь Хэ ответил:

— Чанъи-ван всё ещё в столице, ожидает, когда двор вынесет ему наказание.

— Наказание? — переспросила Лю Цзао.

Чунь Хэ с важным видом пояснил:

— Чанъи-ван не сумел удержать Поднебесную — уже в этом его преступление.

Лю Цзао оторопела, но запомнила эти слова: не сумел удержать Поднебесную — и это уже преступление.

— Раз это любимая вещь Чанъи-вана, отошлите светильник обратно к нему, — распорядилась Лю Цзао и всё же не удержалась, бросив на красавицу ещё несколько взглядов. Одежда соскользнула и задержалась на локтевом сгибе, грудь наполовину обнажена, кожа как застывшее сало, красавица чуть опустила голову, и лицо её выражало стыдливую робость. Бронзовое тело — и такое изящество, такая грация позы!

Юность всё же невинна: Лю Цзао покраснела, отвела глаза и с притворной невозмутимостью вернулась на тахту.

Она устала за целый день; поужинав, сразу захотела спать.

Постель была приготовлена, слуги помогли новому государю совершить омовение, а затем уложили в кровать. Лю Цзао, едва коснувшись постели, провалилась в глубокий сон. Во сне она, сама не заметив как, вдруг увидела министершу Се.

Если подсчитать, то до сегодняшнего дня она не видела министра Се больше месяца, и Се И тоже ни разу не приходила к ней. Сегодня чиновники собрались вместе, в зале было тесно, и Лю Цзао не успела как следует рассмотреть Се И. Но во сне в огромном зале были только они двое: министр Се стояла впереди, а Лю Цзао поднялась с трона и шагнула к ней.

Слова императрицы, сказанные вчера, вновь зазвучали во сне.

«Кстати говоря, Вашему Величеству следовало бы называть министра Се тётушкой».

Голос императрицы, обретя почти вещественную плотность, плыл высоко в воздухе, беспрестанно отдаваясь эхом.

«Мать министра Се была младшей сестрой императрицы Вэй, и министр Се с наследником Вэем — двоюродные брат и сестра. Четырёх лет от роду Се И была взята императрицей Вэй во дворец на воспитание и вернулась домой только в пятнадцать. Ваше Величество родились в императорском дворе, и, возможно, в те годы она даже приходила туда и держала на руках маленькую Лю Цзао, ещё лежавшую в пелёнках».

Когда всплыла эта связь, Лю Цзао вдруг поняла, почему Се И не стала вместе с императрицей возводить Лю Цзяня сразу после кончины императора Чжао.

Во сне она стояла лицом к лицу с Се И и спросила:
— Уж не потому ли, что я тогда болела?

Значит, она ждала целых два месяца, пока Лю Цзао не выздоровеет, и лишь тогда вступила в союз с императрицей, чтобы возвести её на престол.

Сквозь ослепительно сияющие нефритовые подвески короны она увидела, как Се И легко улыбнулась ей, глаза и брови смягчились, но голос остался всё тем же: не холодным, но и не тёплым, сохраняющим расстояние:
— Ваше Величество прозорливы.

До этого места сон ещё оставался довольно благочинным, однако затем картина внезапно переменилась и перенеслась в зал Чэнмин.

Всё было как сегодня вечером: она сняла парадное облачение и сидела на тахте в просторном халате тёмного цвета. В зале, кроме неё, никого не было — ни слуг, ни начальника Жёлтых ворот, — казалось, все удалились.

Перед нею стоял длинный стол из лакированного дерева: чёрное основание с золотыми узорами, оба конца загнуты кверху. На столе стопкой лежали бамбуковые свитки и стояли нож и кисть. Она сидела на широкой тахте за столом, подперев щёку ладонью, и неизвестно о чём размышляла, рассеянно глядя на ступени перед столом.

Дверь в зал была затворена, окна тоже закрыты, но откуда-то вдруг подул ветер, и пламя светильников заколебалось. Она подняла голову и, как вечером наяву, принялась разглядывать бронзовые светильники.

Стоящий бык, коленопреклонённый баран, священная черепаха, а ещё сказочные существа — феникс и единорог. Она переводила взгляд с одного на другой, пока вдруг не вздрогнула: один из светильников оказался женщиной.

Женщина стояла на коленях: одной рукой опиралась о колено, другой держала лампу; одежда наполовину спущена, голова чуть опущена, и вид у неё был стыдливый и робкий.

Во сне Лю Цзао оказалась куда смелее. Она встала и спросила:
— Кто ты?

Женщина не отвечала. Её будто застилала лёгкая дымка — смутная, зыбкая, словно сон или наваждение.

Лю Цзао шагнула к ней и, слегка повысив голос, произнесла:
— Мы спрашиваем, кто ты такая? Почему ты в Нашем зале?

Женщина по-прежнему не отвечала. Её волосы были убраны в изящную причёску, открывая нежную, тонкую шею. Одежда соскользнула с плеч, обнажая мягкие, белые как снег плечи. Сердце Лю Цзао забилось часто-часто: она чуть боялась, но что-то неудержимо влекло её. Схватившись за рукоять меча, висевшего на поясе, она сделала ещё два шага, прошла сквозь туманную дымку и очутилась прямо перед женщиной.

И тут она ощутила знакомый аромат. Лю Цзао помнила этот запах. Ей стало и радостно, и тревожно, она позвала:

— Министерша Се.

Женщина подняла голову и это в самом деле оказалась Се И.

На этом месте сон оборвался.

Лю Цзао резко проснулась и часто задышала. Вокруг был полумрак: она лежала в опочивальне. Машинально повернув голову, она взглянула в зал: бронзовые светильники ещё горели, но женщина из сна исчезла, а светильник Чанъи-вана с полуобнажённой красавицей начальник Жёлтых ворот уже велел вынести.

Лю Цзао протяжно выдохнула: это был всего лишь сон. Всему виной, что Чанъи-ван поставил эту лампу в покоях, а начальник Жёлтых ворот замямлил с ответом — вот и привиделась такая странность.

Но во сне министр Се была поистине пленительно хороша: совсем не такая, как наяву, — холодная и немногословная. Лю Цзао снова закрыла глаза и попыталась воскресить в памяти картины сна, но они уже ускользали, расплываясь.

Она быстро погрузилась обратно в сон, и на этот раз ничего не снилось. Неизвестно, сколько она проспала, как вдруг снаружи раздался голос Чунь Хэ:
— Ваше Величество, пора вставать.

Лю Цзао пробудилась и отозвалась, приподнялась и протёрла заспанные глаза, собираясь сесть, но вдруг почувствовала неладное.

Юная императрица застыла на месте, и остатки сна мгновенно слетели с неё. Она ощутила влажную, липкую сырость меж бёдер. Дыхание перехватило. Лю Цзао ощупью встала и хотела уйти за ширму, чтобы снять шёлковые штаны и осмотреть себя, но едва спустила ноги на пол, как заметила на постели пугающе яркое пятно крови.