Министерша Се [GL]

Бабушка никогда не скрывала от Лю Цзао её положения. С малых лет она знала, что приходится внучкой Воинственному императору и дочерью наследного принца, — только вот её отец пал жертвой чужих козней, отчего она с рождения оказалась в тени и жила в стеснённых обстоятельствах.

С таким происхождением и в таком положении обычный человек по большей части проникся бы обидой и негодованием, а с годами неизбежно сделался бы мелочным и озлобленным, виня во всём судьбу. Но Лю Цзао была иной. Бабушка любила и оберегала её, она не знала ни голода, ни холода, жила весьма покойно и даже не ощущала, что прожить жизнь без власти и влияния было бы в чём-то ущербно. Столь горестная родословная лишь привела к тому, что она стала больше задумываться и размышлять, и сердце у неё было чуть тяжелее, чем у обычного ребёнка.

Однако два месяца, проведённые во дворце, открыли ей много такого, о чём она прежде и не слышала.

Чанъи-ван лишился престола и дожидался наказания в столице. Прежде он был удельным князем, потом его призвали в столицу, он взошёл на трон и стал императором, а теперь, потеряв престол, превратился в узника и не мог быть уверен даже в сохранении своего княжеского титула.

Такая участь постигла его лишь потому, что он не сумел удержать Поднебесную.

А если она тоже потеряет Поднебесную, какая участь постигнет её?

Се И никак не ожидала, что Лю Цзао вдруг задастся таким вопросом, и уже хотела было её утешить, как юная императрица вытащила руку из-под одеяла, вцепилась в её рукав и твёрдо произнесла:

— Мы непременно усидим на престоле!

Она усидит на престоле, она хорошо справится с этой ролью и ни за что не окажется, подобно Чанъи-вану, жалким узником!

Едва эти слова отзвучали, боль в животе резко усилилась, и юная императрица с возгласом «Ой!» согнулась дугой.

Героический порыв не продлился и мгновения. Се И невольно усмехнулась и, легонько растирая ей низ живота, проговорила:

— За лекарем уже послали, потерпите ещё немного.

Лю Цзао кивнула. Холодный пот катился градом, даже губы утратили всякий цвет. Вспомнив, что так будет каждый месяц, она страшно опечалилась и проворчала:

— Какая же это морока...

Дворцовая дева поднесла чашу с тёплым отваром. Се И наклонилась и помогла Лю Цзао приподняться:

— Вчера Ваше Величество переутомились и вдобавок набрались холода, оттого и болит живот. Если как следует последить за здоровьем, всё пройдёт.

Услышав, что это можно поправить, Лю Цзао чуть воспрянула духом. Она приняла чашу и сделала глоток. Тёплая жидкость растеклась по телу, и по всем жилам разлилось тепло — отвар подействовал сразу. Она сделала ещё несколько глотков, осушила чашу до дна, вернула служанке и сказала:

— Поистине доброе лекарство. — И добавила: — Ещё.

Дворцовая дева, опустив голову, тихонько прыснула. Лю Цзао залилась краской и обернулась к Се И. Та обычно сдержанна, но сейчас и в её глазах заплясали лёгкие смешинки.

Лю Цзао смутилась ещё больше, но, не обладая красноречием, не знала, как выйти из неловкого положения. К счастью, дворцовая дева, взяв чашу, вышла, да и министр Се не была любительницей шуток и подтрунивания.

Лю Цзао слегка полегчало, но боль всё ещё глухо ныла. Прежде, когда она лежала и Се И растирала ей живот, это очень помогало и сильно облегчало страдания. Но теперь, когда Се И помогла ей сесть, она убрала руку и, по-видимому, не собиралась снова приниматься её растирать. Лю Цзао в душе очень хотелось, чтобы Се И опять полечила её прикосновением, но просить вслух было слишком стыдно.

Се И сидела на краю постели, всё ещё в церемониальном платье. Широкий придворный наряд не мог скрыть её красоты: тонкие, изящные брови, высокая прямая переносица, мягкие и плотно сжатые губы.

Лю Цзао бросила всего один взгляд и снова вспомнила вчерашний сон. В душе поднялось смятение: ну с чего бы ей видеть во сне министершу Се? И ладно бы просто министершу Се — но сон-то оказался таким неблагопристойным!

Заметив, как меняется лицо юной девушки, Се И участливо спросила:

— Вашему Величеству очень больно?

— А? — растерянно переспросила Лю Цзао и, опомнившись, поняла, о чём её спрашивают, поспешно замотала головой: — Уже лучше.

При всей своей проницательности Се И не могла знать девичьих сердечных тайн. Услышав, что стало лучше, она поднялась, собираясь откланяться: в присутствии скопилось немало бумаг, ждущих её разбора.

Лю Цзао, видя, что она уходит, набралась решимости и выпалила мучивший её вопрос:

— Я... Мы, Мы хотим знать: перед этим... не снятся ли иногда странные сны?

Прежде ей никогда не снились подобные сны, и, конечно же, вчерашнее диковинное сновидение случилось не иначе как из-за месячных. А сама она — человек вполне благопристойный.

Се И замерла и посмотрела на Лю Цзао. Помедлив мгновение и тщательно подбирая слова, она ответила:

— Кажется, не снятся.

Лицо Лю Цзао разительно переменилось.

Се И подумала, что она испугалась, и невольно смягчилась сердцем; голос её тоже стал мягче:

— Если даже случайно приснится какой-то сон, в этом нет ничего дурного. Вашему Величеству нужно только следить за собой в повседневности: не простужаться и не слишком переутомляться, тогда всё обойдётся без неприятностей.

Такие вещи нужно улаживать смолоду; если хорошо поправить здоровье сейчас, живот болеть не будет. Во дворце имеются искусные лекари. Се И изложила всё лишь в общих чертах, не углубляясь в подробности.

Однако, сказав это, она заметила, что лицо юной императрицы ничуть не прояснилось, напротив — на нём застыло какое-то потерянное, испуганное выражение, словно у ягнёнка, попавшего в овечье стадо и дрожащего от страха. Се И вдруг растерялась.

Она-то полагала, что её дело — возвести государя на престол, а потом проводить ещё немного, помогая усидеть на троне, и на том всё. Отношения между ними мыслились строго как между государем и подданным, и никак не ожидала она, что придётся ещё развеивать девичьи тревоги взросления.

Се И испытывала крайнюю неловкость, но, глядя на девушку, бледную в постели, обеими руками вцепившегося в парчовое одеяло и, видно, всё ещё страдающей от боли на лбу выступила испарина, — она опять не могла не смягчиться.

Ведь Лю Цзао могла бы прожить тихую, безмятежную жизнь за пределами дворца, но из-за её корысти оказалась втянутой в эту дворцовую передрягу. Се И в какой-то мере испытывала угрызения совести. Только всю свою жизнь она была поглощена борьбой за власть и влияние и ни о ком никогда не заботилась, а потому, когда и впрямь пришлось утешать ребёнка, выходило немного неуклюже.

Дворцовая дева вернулась с новой чашей тёплого отвара. Лю Цзао села прямо, опершись о спинку кровати, взяла чашу обеими руками и принялась отхлёбывать глоток за глотком. Она почти не смела смотреть на Се И. Хотя тот сон был только её сном и, пока она молчит, никто о нём не узнает, всё равно ей казалось, что вина написана у неё на лице, и она избегала глядеть на Се И.

Се И присела на край постели и тоже молчала; только когда юный император допил отвар, взяла у неё чашу и поправила одеяло, подоткнув края.

Был конец восьмого месяца, погода ещё не успела стать холодной. Но Лю Цзао в этом движении почувствовала заботу.

На сердце у неё потеплело, и смятение впрямь улеглось. Не стоит придавать значения дурацкому сну. Впредь она просто будет относиться к министру Се лучше — и всё.

Так маленькое волнение в зале постепенно улеглось.

Ещё примерно через время, потребное, чтобы сгорела одна палочка благовоний, наконец поспешно явился лекарь. Увидев это, Се И, разумеется, откланялась. Лю Цзао уже не боялась и очень серьёзно кивнула ей:

— Сегодня Мы весьма благодарны министру Се.

Се И, приподняв рукав, поклонилась:

— Облегчать заботы государя — прямая обязанность подданного.

Как только министерша Се ушла, Лю Цзао показалась лекарю и уснула. Проснулась она уже за полдень.

Живот болел меньше. Лю Цзао вообще не имела привычки спать днём; она позвала слуг и велела помочь ей подняться. Утреннее платье помялось и было уже непригодно, она переоделась в новое.

Чунь Хэ, напуганный утренним происшествием, увидев, что она встаёт, поспешил отговорить:

— Драгоценное здоровье Вашего Величества пострадало, не лучше ли ещё отдохнуть? Не торопитесь покидать ложе.

Лю Цзао улыбнулась ему и успокоила:

— Ничего страшного.

Она хотела быть хорошим императором, а для этого следовало быть прилежной, — негоже с первого же дня проваляться в постели. Сказав это, она велела подать еды, наскоро перекусила и направилась в зал Сюаньши.

Зал Сюаньши был местом повседневного пребывания императора: здесь он принимал сановников и просматривал доклады.

Лю Цзао хотела быть прилежной, но знала и меру, не собираясь пересиливать себя. Войдя в зал, она села прямо за императорским столом, взяла лежавшие там бамбуковые свитки и принялась читать, а заодно велела начальнику Жёлтых ворот запросить у сановников какие-нибудь документы.

Чтобы управлять Поднебесной, нужно хотя бы знать, как эта Поднебесная выглядит. Только Поднебесная огромна и вмещает в себя тысячи и тысячи вещей — с чего начать, было отдельной трудной задачей.

Свитки на столе оказались разными заметками; неизвестно, оставил ли их Чанъи-ван или они принадлежали покойному императору Чжао. Лю Цзао не стала разбираться и погрузилась в чтение.

Но не успела она одолеть и одной главы, как снаружи доложили: пожаловала вдовствующая императрица.