Министерша Се [GL]

Оставшиеся дни прошли в полном спокойствии.

Ворота больше не открывались, никто не подсыпал яд в еду, слуги усердно прислуживали, а Лю Цзао с головой ушла в чтение бамбуковых дощечек.

Эти дощечки хранились в покоях с самого начала, неизвестно кем оставленные. Кроме них, других книг не было. Лю Цзао перечитывала один и тот же свиток снова и снова, но не находила в этом скуки — напротив, с каждым прочтением открывала для себя что-то новое. Ей даже начинало казаться, что и десяти лет не хватит, чтобы до конца постичь всю мудрость легистов.

Чем глубже она читала, тем больше её занимал вопрос: каким человеком был её дед, Воинственный император?

Впрочем, глубина ума императора, разумеется, была ей пока не по силам.

Лю Цзао достала из рукава яшмовую подвеску. Это была подвеска в форме синей рыбки: крохотный малёк был вырезан до того живо, что казался настоящим. Лю Цзао носила её с самого детства. Оставаясь одна в покоях, она часто вынимала подвеску и подолгу разглядывала её.

Так прошло ещё десять с лишним дней. Лю Цзао уже начала понемногу тревожиться, думая, что министр Се допустила промах и не совладает с императором и главнокомандующим, как вдруг ворота распахнулись и вошла та самая придворная дама, что встречала её в день прибытия во дворец.

Поклонившись, она обратилась к императорской внучке:

— По велению вдовствующей императрицы я прибыла проводить императорскую внучку в палаты Чансинь для аудиенции.

Это был двадцать четвёртый день Лю Цзао во дворце и она наконец-то должна была увидеть императрицу.

Она вгляделась в лицо дамы: вид у той был торжественный, но отнюдь не испуганный. Лю Цзао немного успокоилась и последовала за ней.

Ху Ао и прочие в ужасе провожали императорскую внучку глазами, но самих их задержали за воротами.

Придворная дама шла очень быстро; Лю Цзао едва поспевала за ней.

Она не ошиблась: отсюда до палат Чансинь и впрямь было рукой подать. Миновав всего несколько поворотов, они оказались на месте. Перед входом дама наконец замедлила шаг и, заметив, что Лю Цзао слегка запыхалась, с извиняющимся видом почтительно произнесла:

— Я слышала, что императорская внучка лишь недавно оправилась от тяжёлой болезни. Я шла быстро, потому что положение крайне срочное, — прошу императорскую внучку простить меня.

Лю Цзао понемногу отдышалась и кивнула:

— Ничего страшного.

Дама улыбнулась и повернула в зал.

Однако вошли они не в главный зал Чансинь, а в малый боковой павильон. Внутри горели благовония: из бронзовой курильницы в форме горы Бошань струился сизый дымок. Аромат был не густым, а тонким и изысканным, он мягко успокаивал и давал отдых душе.

Лю Цзао же некстати подумала о Се И. От Се И тоже исходил аромат, но совсем не такой, как благовония в этом зале. Здешний запах успокаивал и прояснял мысли, аромат же Се И отличался какой-то своей, особенной холодной чистотой.

Лю Цзао ненадолго отвлеклась. И лишь когда дама произнесла: «Пусть августейшая внучка пока отдохнёт здесь», — она заметила, что в зале никого нет: ни служанок, ни вдовствующей императрицы.

— Где же вдовствующая императрица? — спросила Лю Цзао.

— Императорская внучка очень скоро узнает, — ответила дама и, помедлив, с улыбкой добавила: — Императрица хлопочет ради великого дела императорской внучки. Вам следует быть признательной и в будущем как подобает почитать императрицу.

Это означало, что от неё ждут обещания во всём слушаться императрицу. Лю Цзао промолчала, не проронив ни слова.

Дама лишь слегка усмехнулась, ничуть не смутившись, и вновь произнесла всё тем же почтительным тоном:

— Прошу вас немного посидеть.

Лю Цзао опустилась на тахту. Дама не уходила, оставшись стоять подле неё.

В зале стояла глубокая тишина: дама не издавала ни звука, и Лю Цзао сидела тихо. Эта тишина начала её тревожить. Она чуть поёрзала, и вдруг послышались шаги.

«Императрица идёт?» — подумала Лю Цзао и хотела встать, но дама взглянула на неё и легонько покачала головой.

Лю Цзао замерла и осталась сидеть, не произведя ни шороха.

Шаги стихли. Дверь с глухим стуком закрылась. Только теперь Лю Цзао поняла, что все звуки доносятся из-за стены. Она мысленно восстановила увиденное по пути сюда и догадалась, что за стеной находится главный зал Чансинь, отделённый от этого павильона лишь одной перегородкой.

Из-за стены раздался гневный окрик Лю Хэ:

— Как смеет министр не пускать моих слуг за порог?

Сердце Лю Цзао дрогнуло. Министершаи императрица начали действовать!

— Эти слуги не способны наставить Ваше Величество на путь добра, они все — преступные люди. А преступным людям негоже прислуживать подле государя, — донёсся голос Се И, ровный и спокойный, но каждое слово отдавалось в сердце Лю Цзао. Она даже не представляла, как Се И вообще проникла в палаты Чансинь.

Тут же послышалась беспорядочная поступь множества ног — главный зал наполнялся людьми.

Голос Лю Хэ стих, он проговорил:

— Ну, пусть так. Но зачем вы, сановники, собрались в Чансинь? Где главнокомандующий?

Снова зазвучал голос Се И:

— Мы собрались здесь потому, что дом Хань достиг смертельно опасного рубежа. Ваше Величество погрязли в распутстве, не бережёте алтари государства, смотрите на Поднебесную как на игрушку, а на законы — как на пустую формальность. Мы тревожимся за государство, потому и собрались здесь, дабы обсудить меры.

Хотя их разделяла стена, слова Се И были пугающе отчётливы.

Лю Хэ совершенно утратил то бахвальство, с каким нагрянул тогда в маленький дворик. Дрожащим голосом он произнёс:

— Неужели всё зашло так далеко? Я ведь на престоле всего двадцать с лишним дней, ещё соблюдаю траур, государственными делами не занимался. Даже если есть упущения, это не моя вина.

В главном зале раздался другой голос, принявшийся перечислять провинности императора: от неподобающе весёлого поведения во время траура, осквернения гарема покойного государя, презрения к законам и беспорядочной раздачи титулов до заточения увещевавших сановников в темницу — всего семнадцать больших преступлений и около ста малых.

Лю Цзао как раз гадала, кто же из сановников зачитывает обвинения, когда дама тихо пояснила:

— Это отец императрицы, начальник колесниц и конницы Лян Цзи.

Лю Цзао кивнула. Ей хотелось спросить, правдивы ли все эти обвинения, но момент был неподходящий. В главном зале не смолкал шум. Лю Хэ вскипел:

— Да разве я творил подобные бесчинства? Всё это явно министр...

Он яростно обличал Се И.

Слушая его, Лю Цзао уловила в его криках нотки стыда, переходящего в злобу.

Но сколько бы император ни бушевал, это уже ничего не меняло.

Снаружи сановники пригласили вдовствующую императрицу, и министр во главе всех подала совместное прошение — отрешить Лю Хэ от престола.

Следом раздался низкий, тяжёлый женский голос, произнёсший лишь одно слово:

— Быть по сему.

Лю Хэ в ярости закричал:

— Как можно решать такое без главнокомандующего? Позовите главнокомандующего — пусть всё пересмотрят заново!

Лян Цзи ответил:

— Вдовствующая императрица уже издала указ об отрешении. Вы больше не Сын Небес. Государственные дела — не вам о них судить!

Лю Хэ замолчал. Лю Цзао решила, что он испугался, но по последовавшему вскоре рыку поняла: он просто онемел от бешенства.

— Мне нельзя судить? Разве императора династии Хань можно смещать или возводить одним лишь указом вдовствующей императрицы? — Лю Хэ холодно усмехнулся. — Кого вы собираетесь возвести? Уж не дочь ли наследника Вея, которую столько дней прячут во дворце Чанлэ?

Лян Цзи повысил голос:

— Не вам об этом спрашивать!

Но Лю Цзао расслышала в его голосе не только гнев, но и досаду от того, что их замысел раскрыли. Ей вдруг показалось странным: почему Министр Се позволяет Лю Хэ так шуметь в главном зале? Лян Цзи — отец императрицы, главный колесниц и конницы, так почему он пререкается с ним вместо того, чтобы просто приказать схватить его?

Пусть она была юна и не разбиралась в политике, но принцип «победителей не судят» понимала ясно: Лю Хэ уже потерял трон и теперь ничем не отличается от простолюдина — одного приказа сановников хватило бы, чтобы его взяли под стражу.

Едва она так подумала, из зала донёсся голос Лян Цзи:

— Просим Чанъи-вана* покинуть зал!

(Чанъи-ван (Лю Хэ) — китайский император из династии Хань, который правил всего 27 дней в 74 году до нашей эры. Из-за разгульного образа жизни и неподобающего поведения он был смещен с престола могущественным сановником Хо Гуаном, после чего вошел в историю как один из самых одиозных и неудачливых правителей.)

Это и был приказ схватить Лю Хэ.

Но тут же вмешалась Се И:

— Если у Чанъи-вана есть недовольство, пусть выскажет его.

Значит, она потакала в его бесчинствах. Лю Цзао вновь стало непонятно: ради чего министерша Се ему потакает? Она взглянула на даму и увидела, что та тоже нахмурилась в полном недоумении.

Не в силах ничего понять, Лю Цзао стала слушать дальше.

Снаружи Лю Хэ громко продолжал:

— Дочь наследника Вэя, конечно, плоть и кровь рода Лю, но на каком основании вы утверждаете, что она — та самая девочка, которую когда-то вынесли из дворца, а не подменённый ребёнок?

По залу прокатился гул голосов.

Лю Цзао широко раскрыла глаза. Она никак не ожидала, что возникнет такое сомнение. Лю Хэ ставил под вопрос, что она — именно тот самый младенец, и подозревал, что настоящего ребёнка подменили, а значит, она не истинная дочь наследника Вея.

— Министр и главный колесниц и конницы намерены осквернить кровь дома Хань. Все сановники в этом зале тоже их сообщники? — Лю Хэ говорил громко и с большим достоинством.

Гул стал громче. Слушая это, Лю Цзао начала сердиться, но в то же время ей хотелось знать, как Се И уладит дело.

Она испытывала к Се И безотчётную уверенность, ощущая, что та всегда одержит верх. Но она прождала довольно долго, а Се И всё не произносила ни слова. Напротив, Лю Хэ всё больше входил в раж, будто пристыдил всех сановников.

Вдруг быстро вошёл дворцовый посланник, поклонился Лю Цзао и почтительно произнёс:

— Настало время императорской внучке появиться.

Дама кивнула и, повернувшись к Лю Цзао, опустилась перед ней на колени:

— Просим императорскую внучку пройти в главный зал.

Спор в главном зале ещё не утих. Лю Цзао вышла следом за дворцовым посланником.

Сановники чинно стояли рядами. Лю Хэ находился в самом центре; с ним, сверкая глазами, спорил пожилой мужчина — по-видимому, это и был Лян Цзи. Министр Се стояла впереди всех, опустив взгляд и храня молчание. На возвышении прямо сидела женщина — вдовствующая императрица.

Бросив взгляд, Лю Цзао поразилась тому, как молода императрица: на вид ей было едва за двадцать.

Как только Лю Цзао вошла, в зале мгновенно воцарилась тишина.

Лю Хэ, едва завидев её, холодно усмехнулся:

— Она покинула дворец в четыре года и жила в доме родни по матери. Разве дворец всё это время приглядывал за ней? Разве кто-то из сановников навещал её? Кто может с уверенностью сказать, что она — тот самый ребёнок, которого когда-то вынесли из дворца?!

Лян Цзи кипел от гнева, но именно этого и нельзя было доказать. Всё так, как сказал Лю Хэ: десять лет императорская внучка жила вне дворца, двор не вспоминал о ней, сановники и подавно держались подальше, и никто из присутствующих ни разу не видел её до того, как она попала во дворец.

— Какая нелепость! И как только тебе такое в голову пришло! — в ярости вскричал Лян Цзи.

Лю Цзао оглядела зал и заметила, что лица сановников выражают сомнение.

Какой-то старик с седой бородой покосился по сторонам, задержав особенный взгляд на министре Се, и нерешительно выступил вперёд:

— Слова хоть и нелепы, но не лишены смысла. Дело слишком важное. Мы собрались здесь сегодня лишь потому, что Чанъи-ван погряз в распутстве и недостоин нести бремя дома Хань. Что же до нового государя... — он покосился на Лю Цзао и продолжил: — У императора есть и другие внуки. Вовсе не обязательно возводить непременно линию неследника Вэя.

Никто из сановников не выразил согласия вслух, но по лицам было видно, что большинство считает эти слова разумными.

Сердце Лю Цзао упало. Если поступить так, как предлагает этот старец, значит, слова Лю Хэ сочтут правдой, и она окажется не дочерью Вэя, а неизвестно откуда взявшейся самозванкой.

Лю Цзао взглянула на Се И. Се И тоже смотрела на неё. Взгляд её был спокоен, в нём почти невозможно было уловить никакого движения, и Лю Цзао не увидела в нём подсказки.

Вперёд вышел ещё один сановник:

— Я того же мнения.

Лю Хэ рассмеялся, чрезвычайно довольный.

Лю Цзао поджала губы и, больше не глядя на Се И, выступила вперёд:

— Я могу сама доказать, что я — внучка Воинственного императора и дочь наследника Вэя.

Сановники изумлённо загудели. Лю Хэ помрачнел и уставился на неё. Лю Цзао показалось, будто в глазах Се И мелькнула улыбка, но она исчезла так быстро, что девочка не успела ничего разглядеть.

Но сейчас ей было не до Се И. Она должна была доказать свою подлинность иначе ей грозил приговор за самозванство и посягательство на кровь рода Лю.

Лю Цзао глубоко вздохнула и, обращаясь ко всем, произнесла:

— Я родилась в обителе для наложниц. Начальник обителя доложил императору, что я — кровь и плоть наследного принца. Император, получив весть, тотчас отправил людей для тщательной проверки. Когда всё подтвердилось, он издал указ вписать меня в родовую книгу, чтобы я продолжила род наследника Вэя.

Голос её звучал медленно и производил впечатление большой основательности. Она продолжила:

— В ночь, когда я родилась, моей матери приснился сон: маленькая рыбка плыла вверх по течению. Это был карп.

Предание о рыбе, перепрыгнувшей Драконьи врата*, появилось в начале Хань и теперь было известно почти каждому. Рыба прыгает через Драконьи врата и превращается в дракона. Кто из сановников мог этого не знать?

(Предание о рыбе, перепрыгнувшей Драконьи врата, — это знаменитая древнекитайская легенда о карпе, плывущем вверх по Жёлтой реке (Хуанхэ). Согласно мифу, тысячи рыб собираются у опасных порогов Лунмэнь (Драконьих ворот). Тому карпу, который сможет выпрыгнуть из воды и преодолеть водопад, Нефритовый император дарует великую награду: он превращается в могущественного дракона.)

Все в зале смотрели на Лю Цзао, и во взглядах этих читалось уже совсем иное.

Лю Хэ тоже заслушался, но, опомнившись, не смог скрыть досады и язвительно бросил:

— Говорят, твоя мать была простой дворцовой девой, без всякой должности. Видно, слухам верить нельзя: по крайней мере, историю она знала и хотела подражать деяниям вдовствующей императрицы Ван.

Императрица Ван была матерью воинственного императора. Когда она носила его в утробе, ей приснилось, будто солнце и луна упали ей за пазуху.* Лю Хэ намекал, что мать Лю Цзао нарочно всё выдумала, питая дерзкие мечты.

(В традиционной китайской культуре солнце и луна символизируют высшие силы, здоровье, императорскую власть. Если сон видит женщина (или ее муж), он предвещает рождение одаренного и великого ребенка.)

Но Лю Цзао не рассердилась и даже не удостоила его взглядом. Она продолжала:

— Император, услышав об этом, произнёс строку из стихов: «Рыба резвится в зарослях водяных, являя свою голову. Ван пребывает в Хао, наслаждаясь вином и радостью». Он даровал мне имя Цзао и подарил яшмовую подвеску синей рыбка.

С этими словами она извлекла из рукава ту самую подвеску и показала всем собравшимся.