ГЛАВА 20
Наталия
— Ты расскажешь мне всё? — голос Михаэля сочится ледяной яростью, каждый слог бьёт хлыстом.
— А то что?.. — не успеваю договорить я, как он пересекает комнату одним резким движением. Его рука властно ложится мне на горло, пальцы слегка сжимаются, перекрывая воздух. По стенам плывут тени.
— А то твоей свободе придёт конец. А наша птичка не любит сидеть в клетке, не так ли? — шепчет он мне прямо в ухо, и его дыхание обжигает кожу.
— А если Розалин войдёт? — выдавливаю я, но воздуха становится всё меньше, в глазах темнеет.
— Не переживай, я всё продумал, — на его губах появляется холодная ухмылка.
— Отпусти руку — и тогда я смогу говорить.
Он так и делает. Я жадно глотаю воздух, словно утопающий, и на секунду мир возвращает цвета.
— Ты же помнишь: я приходила к тебе в офис. Но ты тогда не стал мне отвечать.
— Потому что ты ворвалась ко мне в кабинет и начала расспрашивать про арабскую мафию. Что я должен был сказать? Это не женские дела, — его голос уже не такой мягкий, как раньше. Впрочем, мягким он не был никогда.
— Если бы ты тогда нормально со мной разговаривал, ничего этого бы не случилось! Научись решать вопросы по-взрослому, а не срываться на всех, — выпаливаю я, чувствуя, как внутри закипает давно сдерживаемая злость.
— Кто бы говорил, — усмехается Михаэль, и в его усмешке — сталь. — Давай к сути, не пудри мне мозги.
— Хорошо, как пожелаешь, придурок! — бросаю я, уже не думая о последствиях.
— Ещё раз так меня назовёшь — останешься без телефона. Навсегда, — говорит он, и я знаю: он не шутит.
— Ты мне никто! Никто! — кричу я, и голос срывается на хрип.
— Я твой муж, — тихо, но весомо произносит Михаэль. — А ты знаешь, что значит «муж» в мафии. Не мне тебе объяснять.
Его ухмылка становится шире — опасной, хищной.
— Я виделась с Каримом, — выпаливаю я, как можно быстрее, словно сбрасываю с себя груз.
— С кем ты виделась? — его глаза темнеют настолько, что я вижу в них своё искажённое отражение. В зрачках — бездна.
— С Каримом Хасаном. Но прежде чем меня убивать, дослушай до конца, — выдыхаю я, хотя сердце колотится где-то у горла. — Помнишь, мы были в казино? Там меня ждал человек Карима. Он назвал время и место. Я, конечно, ради интереса пошла. Но я была подготовлена: у меня есть пара связей, и я заранее разузнала про Карима и его группировку. Когда мы встретились, он предложил мне сделку — сливать информацию и так далее. Но я отказалась.
В комнате повисает такая тишина, что слышно, как потрескивает люстра от легко ветра. Михаэль медленно подходит к бару, наливает себе виски, но не пьёт — только смотрит на тёмную жидкость, отражающую свет.
— А теперь самое главное, Наталия, — говорит он, не поворачиваясь. — Почему ты вообще решила, что можешь играть в эти игры без моего ведома?
Я молчу. Потому что правда хуже, чем ложь.
— Отвечай, — его голос уже не требует — приказывает.
— Потому что ты никогда меня не слушаешь, — шепчу я. — И я хотела доказать, что чего-то стою. Даже если это будет стоить мне жизни.
Он резко оборачивается. В его взгляде — не гнев. Что-то другое. Что-то, чего я боюсь до сих пор.
— Ты уже доказала, — тихо говорит Михаэль. — Свою глупость.
Вот продолжение диалога сразу после последней фразы Михаэля. Напряжение нарастает, персонажи раскрываются глубже.
— Ты хоть понимаешь, что сделала? Карим Хасан — не просто бандит. Он режет языки тем, кто отказывается от сделок. А ты пришла к нему «ради интереса».
— Я пришла, потому что хотела тебе помочь, и что бы ты не думал, что я глупая девица, — слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.
Михаэль замирает. Рука с бокалом застывает в воздухе.
—Глупая девица..— он не договаривает, медленно ставит виски на стол. — Ты чуть не подписала себе смертный приговор, чтобы что-то доказать мне?
— А что мне оставалось? — мой голос дрожит, но я продолжаю, потому что терять уже нечего. — Ты женился на мне, как на трофее. Привёз в этот дом, где стены пропитаны страхом. Я для тебя — красивая вещь, которую ты показываешь нужным людям. Но я живая, Михаэль! Я хочу что-то значить. Хотя бы для тебя.
Он делает шаг ко мне. Один. Второй. Останавливается в полуметре.
— Ты думаешь, я женился на тебе из расчёта? — спрашивает тихо, почти ласково. Это пугает сильнее крика.
— А из чего же ещё? Любовь здесь не водится.
— Тогда зачем ты пошла на встречу с Каримом? — его пальцы касаются моего подбородка, заставляя смотреть в глаза. — Месть? Желание самоуничтожиться? Или ты правда надеялась, что я приду тебя спасать, как в дешёвом кино?
— Я надеялась, что ты увидишь во мне не просто жену мафиози. А союзника.
Тишина взрывается его смехом — горьким, надтреснутым.
— Союзника, — он отворачивается, проводит рукой по лицу. — Наталия, ты мой самый большой враг сейчас.
— Почему он вообще тобой интересуется? — спрашиваю я, сердце уходит вниз.
— У нас с Каримом старые счёты. Он ждёт только повода. А ты, любимая, своими руками подарила ему этот повод, завернула в красивую бумажку и принесла на блюдечке, — Михаэль смотрит на меня так, будто видит впервые. — Поэтому отвечай честно: ты ему что-то пообещала? Хоть что-то? «Я подумаю», «может быть», «свяжусь позже» — любые слова, которые он мог расценить как согласие.
Я судорожно вспоминаю ту встречу. Грязный, темный амбар. Башенные глаза Карима . Его запах — табак и дорогой одеколон. И моё:
— Я сказала, что никогда не буду работать с ним.
Михаэль закрывает глаза, и на секунду я вижу на его лице не мафиози, не хладнокровного убийцу — просто мужчину, который слишком давно никого не боялся.
— Где твой телефон?
— В сумке.
— Отдай.
— Зачем? — я инстинктивно делаю шаг назад.
— Затем, что его могли прослушать на той встрече. Или поставить жучок. Ты хоть представляешь, с кем имеешь дело?
Он уже идёт к моей сумке, но я бросаюсь наперерез.
— Нет! Ты не имеешь права!
— Я имею все права, — он останавливается в шаге, и его тело становится пружиной. — Я твой муж. И в этом мире это значит больше, чем любые законы. Отдай телефон добровольно, или я обыщу весь дом. Выбирай.
Мы смотрим друг на друга. Секунду. Две. Я первая опускаю взгляд, потому что в его глазах — не жестокость. В них — дикая, почти болезненная необходимость меня защитить.
Я медленно иду к сумке, достаю телефон и протягиваю ему. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую, как он зол. Михаэль замечает мой взгляд и тут же прячет дрожь — сжимает пальцы в кулак.
— С сегодняшнего дня ты никуда не выходишь одна, — командует он, вынимая сим-карту. — И ни с кем не разговариваешь без моего разрешения. Это не обсуждается.
— Ты не можешь запереть меня в клетке, — шепчу я, хотя силы уже на исходе.
— Могу, — он поднимает голову, и я вижу то, что он так долго прятал: страх. Чистый, неприкрытый ужас. — Потому что, если с тобой что-нибудь случится, я сравняю этот город с землёй. Но тебя это уже не спасёт.
Я открываю рот, чтобы ответить, но он просто уходит.
Он уходит, не оглядываясь. Дверь за ним закрывается с глухим, окончательным звуком, и я остаюсь одна в гостиной, где ещё витает запах его виски и злости.
Телефон мёртв. Сим-карта в кармане его пиджака. А я — заперта в доме, который никогда не был моим.
Я опускаюсь на диван и смотрю на свои руки. Они дрожат. Ещё бы — минуту назад меня держал за горло человек, которого боятся все от Бруклина до Статен-Айленда. И при этом я почему-то не чувствую страха. Только пустоту.
Брак по контракту. Несколько месяцев назад мой отец выдал меня за этого монстра.
Единственный лучик света в этом золотом аду — Розалин. Его дочь. Семнадцатилетняя девчонка с глазами отца и характером дикой кошки. Она единственная, кто разговаривает со мной не сквозь зубы.
Вот и сейчас — тихий стук в дверь, и в комнату проскальзывает Розалин. Темные волосы растрёпаны, на футболке пятно от чернил — она, наверное, опять рисовала у себя в комнате.
— Нашла? — спрашивает шёпотом.
Я поднимаю голову. В глазах девчонки — тревога и какая-то странная вина.
— Что — нашла?
— Телефон. Я свой забыла вчера на кухне, прихожу — а его нет. Папа сказал, что «позаботился о безопасности дома». Но я не дура. Он забирает все телефоны, когда зол, — она садится рядом, поджимая ноги. — Что ты сделала?
Я могла бы солгать. Сказать, что ничего. Но Розалин смотрит на меня так, будто она — не ребёнок, а единственный взрослый в этом доме.
— Встретилась с человеком, с которым не надо было встречаться, — тихо говорю я.
— С Каримом? — спрашивает она, и я вздрагиваю.
— Откуда ты...
— Я не глухая, Наталия. И не слепая, — она усмехается, но усмешка выходит грустной. — Папа думает, что я играю в куклы и мечтаю о принце. Но я слышала его разговоры по ночам. Этот Карим — он хотел купить тебя, да? Как папа купил тебя у твоего отца?
Её слова — как пощёчина. Потому что в них слишком много правды.
— Не «купить», — выдавливаю я.
Розалин берёт меня за руку, и её ладонь — тёплая, живая. — Я знаю, что ты не любишь его. Так зачем ты здесь?
Я долго молчу. А потом говорю то, что никогда не произносила вслух:
— Потому что, если я уйду, твой отец убьёт мою семью. Контракт есть контракт.
Розалин сжимает мою руку сильнее. В её глазах — взрослая, недетская решимость.
— Тогда помоги мне сбежать, — шепчет она. — И я помогу тебе.
— Что? Ты с ума сошла?
— Я не хочу быть следующей «фиктивной женой» или женой какого-нибудь дона из Чикаго, — её голос дрожит, но не ломается. —
Мир переворачивается. Я смотрю на девочку, которая стала мне почти сестрой, и понимаю: я не могу её бросить.
Но и Михаэля нельзя недооценивать. Он не просто глава мафии. Он — тот, кто читает людей, как открытые книги. И если он узнает об этом разговоре...
В прихожей раздаются шаги. Тяжёлые, размеренные — его шаги.
Розалин мгновенно отпускает мою руку и отодвигается на другой конец дивана, делая вид, что листает книжку. Я вытираю глаза.
Дверь открывается. На пороге — Михаэль. Пиджак он снял, рукава белой рубашки закатаны до локтей, на предплечье туго перетянут жгут. Я замечаю свежий порез — ровный, глубокий. Кровь ещё не засохла.
— Розалин, иди в свою комнату, — говорит он, не глядя на дочь.
— Но папа...
— Я сказал — иди, — его голос не терпит возражений. Розалин бросает на меня быстрый взгляд и выскальзывает из комнаты.
Мы остаёмся вдвоём.
Михаэль садится в кресло напротив, расстёгивает жгут. Кровь начинает течь сильнее, но он даже не морщится.
— Хочешь знать, что такое уважение в моём мире? — спрашивает он, наматывая жгут выше. — Это когда люди знают, что ты можешь сделать с ними. И делают всё, чтобы ты не захотел это делать.
— И поэтому ты режешь себя? — я смотрю на его руку. — Чтобы показать мне, какой ты страшный?
Он усмехается.
— Это не демонстрация. Это результат разговора с Каримом по телефону, — он поднимает голову, и я вижу: глаза у него красные. Бешеные. Но голос спокоен как лёд. — Я сказал ему, что если он ещё раз приблизится к тебе, я вырежу его род до третьего колена. А он сказал, что у него есть кое-что, что заставит меня передумать.
— Что — кое-что?
— Розалин, — Михаэль смотрит на меня, и в этом взгляде — такая тоска, что у меня перехватывает дыхание. — Её школа. Учитель рисования. Он работает на Карима. Уже полгода. А я... я проморгал.
Я чувствую, как пол уходит из-под ног.
— Что ты сделал с учителем?
— То, что заслужил, — он затягивает жгут. — Но это не решит проблему. Карим знает, где учится моя дочь. Где ты ходишь в магазин. Где наш дом. И теперь он знает, что я боюсь не за себя. А за вас.
Он встаёт, подходит к окну, смотрит на улицу.
— Ты хотела быть союзником, Наталия. Хорошо. Будь им. С завтрашнего дня ты учишься стрелять, вести переговоры и отличать ложь от правды по глазам. Розалин переводим на домашнее обучение. А Карима... — он поворачивается, и в полумраке его лицо похоже на античную маску трагедии. — Карима я убью сам. И ты будешь рядом, когда это случится. Чтобы запомнила: нет ничего опаснее мужчины, которому нечего терять. А мне есть что терять.
Он смотрит на меня. Долго. Пристально.
— Иди спать, — наконец говорит он. — Завтра будет долгий день.
Я поднимаюсь, но на пороге оборачиваюсь.
— Михаэль. Тот разговор с Розалин... ты что-нибудь слышал?
Он молчит секунду. Потом отвечает, глядя в окно:
— В этом доме я слышу всё. Но иногда я делаю вид, что нет.
Это страшнее любой угрозы.
На следующее утро меня будят не птицы за окном. Меня будит запах пороха.
Я спускаюсь в подвал — туда, где раньше был винный погреб. Теперь здесь тир. Свинцовые стены, войлок на потолке, мишени с человеческими силуэтами. И Михаэль — в чёрной футболке, с «глоком» в руке.
— Ты опоздала, — говорит он, даже не оборачиваясь.
— Тебе не кажется, что шесть утра — это слишком рано для убийства?
— Для твоего убийства — никогда не рано, — он протягивает мне пистолет. Вес непривычный, металл холодный. — Это «Зиг-Зауэр». Лёгкий, почти без отдачи. Твоя задача — попасть в центр мишени с трёх метров.
— Я знаю что это такое.
— Это уже хоть что-то.
Он встаёт за моей спиной. Я чувствую его тепло, его дыхание на своей шее. Его руки накрывают мои, поправляя хват.
— Смотри на цель, — командует он. — Не на ствол, не на руки. Только на цель.
— А если я промахнусь?
— Если промахнёшься в тире — ничего. Если промахнёшься, когда от этого будет зависеть твоя жизнь, — его голос становится тише, — ты умрёшь. И я не успею тебя спасти.
Я выстреливаю. Пуля попадает прямо в цель
— Дрянь, — комментирует Михаэль. —ты не обманула.
Я стреляю снова. И снова. И снова. Руки трясутся, плечо ломит от отдачи. Но все пятнадцать выстрелов я попадаю четко в одно место-в голову.
— Сойдёт для начала, — он забирает у меня пистолет, разряжает. — Завтра повторим.
—Сойдет? — я смотрю на мишень, у которого дырка во лбу. — Ты серьёзно?
-Да.-немедленно отвечает тот.
Я смотрю на его руки. На свежий шрам от вчерашнего пореза.
— Ты правда сделаешь это? Убьёшь Карима?
— Правда, — он вешает пистолет на стену. — Но сначала я убью всех, кто к нему прикасается. Бухгалтеров, водителей, любовниц. Вырежу его мир под корень. И когда он останется один, в пустом доме, без денег и без людей — тогда я приду к нему. И мы поговорим.
— Ты чудовище, — шепчу я.
— Я муж, — поправляет он. — Иди завтракать. Розалин ждёт.
Я нахожу Розалин в оранжерее — единственном месте в доме, где она по-настоящему дышит. Она сидит на полу среди цветочных горшков, в руках — набросок углём. Портрет. Мой.
— Ты меня рисуешь? — я сажусь рядом.
— Ты единственная, кто ещё не превратился здесь в камень, — она откладывает рисунок. — Наталия, тот разговор... папа знает. Я видела, как он смотрел на меня за завтраком. Он всё знает.
— Он сказал мне, — киваю я. — Он всегда всё знает.
— И что нам делать? — в её глазах — паника и надежда одновременно. — Я не хочу выходить замуж, я лучше умру. Я люблю Марка и только его.
— Не говори так, — я беру её за руку. — Никто не умрёт. Я что-нибудь придумаю.
— Ты? — Розалин усмехается, но беззлобно. — Ты даже кофе себе не можешь заказать без его разрешения.
Она права. И это больно.
— Тогда помоги мне, — говорю я. — Расскажи всё, что знаешь о делах отца. О Кариме. О том, кто на кого работает. Ты же слышала разговоры.
Розалин бледнеет.
— Ты хочешь, чтобы я шпионила за папой?
— Ты хочешь свободы? — я смотрю ей прямо в глаза. — Свобода не падает с неба. Её берут. Или крадут. Выбирай.
Она долго молчит. Потом кивает.
— В его кабинете, за картиной, — тихо говорит она. — Сейф. Я знаю код. Там документы на всех. Включая Карима.
— Откуда ты знаешь код?
— Папа забывает, что дети всё видят, — её голос становится совсем взрослым. — И запоминают.
Мы сидим в тишине, и я понимаю: эта семнадцатилетняя девочка опаснее многих мужчин, которых я встречала.
В дверях оранжереи появляется тень. Я вздрагиваю, но это всего лишь садовник — старик, который работает в доме двадцать лет и никогда ни с кем не разговаривает.
— Мисс Наталия, — скрипит он. — Господин просил передать: у вас урок переговоров в четыре. Не опаздывайте.
Он уходит. Розалин смотрит на меня расширенными глазами.
— Он послал садовника? — шепчет она. — Он никогда никого не посылает. Он всегда приходит сам.
— Может, занят, — пожимаю плечами, но внутри холодеет.
— Или проверяет, — отвечает Розалин. — Доверяет ли ты мне настолько, чтобы продолжить этот разговор.
Мы обе смотрим на дверь. Садовник исчез, но мне кажется — за каждым листом фикуса теперь прячутся глаза.