ГЛАВА 19
Наталия
Наталия
— Папа, я дома! — голос Розалин разносится по дому, и я тут же, словно ошпаренная, отталкиваю Михаэля. Сердце ухает в пятки. В панике я принимаюсь шарить руками по дивану в поисках своего топа и кружевного лифчика, который этот мужчина сорвал с меня всего несколько минут назад, словно обезумевший дикарь.
— Михаэль, быстро слезь с меня! — шиплю я, пока он, усмехаясь, не спешит подчиняться. Но через секунду он всё же помогает мне встать и молча протягивает мой топ. — Дай плед, — выдыхаю я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
Он быстро натягивает футболку и набрасывает мне на плечи мягкий клетчатый плед. Я кутаюсь в него, пытаясь унять дрожь. Едва я успеваю принять максимально невинный вид, как дверь в гостиную распахивается.
На пороге стоит Розалин — с сумочкой на плече и любопытными, как у всех подростков, глазами.
— Привет, — тянет она удивлённо, окидывая нас двоих с ног до головы. Взгляд задерживается на моих растрёпанных волосах, затем на встрепанном виде отца. — Не знала, пап, что ты любишь романтику.
Она кивает на экран телевизора, где всё ещё мерцает мой недосмотренный сериал. Я вздрагиваю от её слов.
— Сам не знал, — хрипло усмехается Михаэль, и я, не глядя, со всей силы ударяю его по ноге пяткой.
— Не хочешь присоединиться? — как можно беззаботнее интересуюсь я, хотя внутри всё сжимается в холодный ком. Где-то под этим чёртовым диваном всё ещё валяется моё нижнее бельё. Если Розалин сделает шаг вперёд — мы пропали.
— Эмм... нет, спасибо, — девочка заминaется на секунду, но затем всё же выдавливает улыбку. — Я пойду спать. Устала как собака.
Она разворачивается и, бросив последний странный взгляд на мои ноги, скрывается в коридоре. Её шаги затихают на лестнице. Хлопает дверь спальни.
Я выдыхаю — и тут же начинаю молотить Михаэля кулаками в грудь.
— Ты идиот! Кретин! Она точно что-то заподозрила, ты видел этот взгляд?!
Он ловит мои руки на третьем ударе, притягивает к себе и смеётся низко, прямо в мои волосы.
— Не кипятись. Она сказала «романтика». Романтика, Наталия. Это лучше, чем если бы она крикнула «фу, папа, уберите это».
Я замираю, сверля его злым взглядом.
— Если она найдёт мой бюстгальтер завтра утром — я убью тебя. Честное слово, Михаэль.
— Тогда будем надеяться, что пылесосит у нас не она, — шепчет он мне на ухо, и от его дыхания моя злость снова начинает таять.
А через минуту мы слышим из-за тонкой стены приглушённый голос Розалин. Она кому-то звонит. И до нас доносится обрывок фразы:
— ...я не поверила своим глазам, они сидели в обнимку под пледом... Да, он в неё реально влюблён...
Я закрываю лицо руками. Провал. Полный провал.
Утром я проснулась со стыдом на лице. Я даже не знаю как все объяснить Розалин или может вообще не стоит поднимать эту тему.
Солнце безжалостно лезло в окна, и я чувствовала себя нашкодившей кошкой, которую вот-вот выставят за дверь.
Я даже не знаю, как всё объяснить Розалин. Или, может, вообще не стоит поднимать эту тему? Вдруг она сама всё поняла неправильно? Вдруг для неё плед и сериал — действительно просто романтика?
Больше я не допущу такой ошибки! Я вообще была зла на Михаэля. Серьёзно, я строила из себя неприступную крепость, но поддалась его проклятым флюидам и набросилась на него, как дикая кошка. Вцепилась когтями в его плечи, кусала за губы, стонала ему в рот...
Потому что у меня давно ничего не было. Очень давно. Так давно, что я успела забыть, как пахнет мужская шея и как дрожат колени от одного только шёпота. А Михаэль... этот чёртов Михаэль оказался слишком умелым, слишком терпеливым и слишком горячим. Я не устояла. И теперь пожинаю плоды.
Стук в дверь выбил меня из мыслей.
— Можно? — голос девочки послышался по ту сторону — осторожный, чуть приглушённый, как будто она боялась спугнуть дикого зверя.
— Конечно, заходи, — крикнула я, быстро натягивая одеяло до подбородка и принимая позу «невинная жертва обстоятельств».
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась взлохмаченная голова Розалин. Она выглядела так, будто не спала всю ночь — под глазами залегли бледные тени, а в руке она крутила край пижамной футболки, как будто пыталась оторвать пуговицу мысленной силой.
— Эм, не знаю, с чего начать, — мямлит она, переминаясь с ноги на ногу.
— Если ты про вчерашнее, то у нас с твоим отцом ничего не было, — выпаливаю я, прежде чем успеваю прикусить язык. Слова вылетают пулей, слишком громко, слишком нервно. Ложь разбивается о тишину комнаты, как стекло об асфальт.
Розалин смотрит на меня с лёгкой усмешкой.
— Да я не про вас. Даже если что-то и было, я была бы очень этому рада. Папа заслуживает счастья и любви. А ты... ну, ты ему нравишься.
Я теряю дар речи. Таю. А потом быстро беру себя в руки, потому что взрослые тёти не должны краснеть от слов семнадцатилетней девочки.
— Тогда что за тема разговора такая важная, что ты пришла в десять часов утра? — интересуюсь я, меняя тему так же резко, как поворачивают штурвал тонущего корабля.
Розалин замирает. Переминается с ноги на ногу, кусает губу и вдруг выдыхает так, будто несла на плечах весь мир и только сейчас решила скинуть груз.
— Вчера на дне рождения моей подруги... эм... ну как на дне рождения, — начинает она, и каждое слово даётся ей с трудом, будто она пробирается сквозь терновник.
Я приподнимаю бровь. Так и знала.
— Я так и знала, что ты была не на нём! — перебиваю я, чувствуя, как внутри просыпается что-то тёплое и азартное — эх, молодость, где ты? — Ты пошла гулять с тем горячим парнем? Давай рассказывай!
Я сажусь поудобнее на кровати, подтягиваю колени к груди и хлопаю ладонью по прохладной простыне, приглашая её сесть рядом. Розалин колеблется секунду, а потом падает на кровать с такой грацией, с какой падают подстреленные птицы.
— Ты угадала, — шепчет она, пряча глаза. — Его зовут Марк. Ему девятнадцать. У него татуировка на предплечье — волк, представляешь? И он играет на гитаре. И он... — она замолкает, зарываясь лицом в подушку, — ...он меня поцеловал.
Я замираю с открытым ртом. А потом издаю такой радостный вопль, что, наверное, даже соседи за стенкой подпрыгнули.
— И ты молчишь?! — я хватаю её за плечи и трясу, как грушу. — Розалин! Подробности! Где? Когда? Как? Он тебе нравится? Ты ему? О боже, я сейчас лопну от любопытства!
Она хихикает, выбираясь из подушки с красными ушами и блестящими глазами.
— В парке. На скамейке. Смотрели на звёзды. Он сказал, что у меня красивые глаза. А потом просто наклонился и..ну. — Она мнет край пижамы и вдруг становится такой маленькой и уязвимой, что я хочу её обнять и никогда не отпускать. — А сегодня он написал: «Ты не против, если это повторится?»
Я выдыхаю. И чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы — глупые, бабские, от умиления.
— Розалин, это прекрасно, — говорю я тихо. — Только обещай мне одну вещь.
— Какую? — шепчет она, поднимая на меня испуганные глаза.
— Чтобы в следующий раз, когда ты идёшь на «день рождения», ты говорила правду, но только мне. Чтобы я знала, где ты, и не поседела раньше времени.
Она кивает, быстро-быстро, и вдруг бросается мне на шею.
— Ты самая лучшая, Наталия, — бормочет она мне в плечо.
-И ты сама лучшая.-говоря я и крепко прижимая ее к себе.
————
Всю неделю я прикрывала Розалин и Марка, чтобы они могли увидеться. Я придумывала разные схемы — то мы «задерживались» в одном магазине больше часа, пока они сбегали по чёрному выходу через подсобку, то сидели в кафешке с моей сестрой, а на самом деле Розалин исчезала через чёрный ход, а мы с сестрой пили кофе и делали вид, что нас трое. Однажды я даже сказала Михаэлю, что веду девочку к стоматологу, а сама отвезла её в парк, где их уже ждал Марк с гитарой и дурацкой кепкой, надвинутой на глаза.
Вся эта конспирация кружила голову и будоражила кровь — как в дешёвом шпионском фильме, где главная героиня врёт мафиози, а потом прячет концы в воду. Забавно, что в моём случае мафиози — не просто громкое слово. Михаэль — глава каморры. Капо ди тутти капи, если использовать их чёртову иерархию. Он держит в кулаке половину США, а вторая половина ходит перед ним на цыпочках и молится, чтобы не прогневить.
А я — его двадцатилетняя жена, выданная за него моим собственным отцом. Живой товар в дорогой упаковке. Игрушка для холодного, расчётливого мужчины, который смотрел на меня в первую брачную ночь так, будто я — контракт, который нужно подписать и убрать в сейф.
Но за эту неделю произошло нечто странное. Пока я спасала чужую любовь, я начала замечать его по-другому. Как он по утрам оставляет мне чашку чая с мятой — именно такой, как я люблю, хотя я никогда ему не говорила. Как он нахмуривается, когда поздно возвращается домой, а я сижу на кухне и жду — не потому что скучаю, а потому что не могу уснуть, пока не закроется входная дверь. Как он однажды поймал мой взгляд и сказал:
— Ты не боишься меня, Наталия. Это бесит.
— Хорошо, — ответила я тогда. — Значит, я делаю всё правильно.
Он усмехнулся. Впервые за три месяца нашей фиктивной семейной жизни он усмехнулся не холодно, не снисходительно, а почти... тепло. И у меня внутри что-то перевернулось.
С того дня я стала замечать его по-настоящему. Его широкие плечи, его руки в татуировках, его низкий голос, который по телефону становится стальным, а со мной — вдруг бархатным. Его дочь Розалин, которая живёт с ним и обожает отца до безумия. И его сын Матео, который остался с матерью и почти не общается с Михаэлем — и я вижу, как эта рана кровоточит под его броней каждый раз, когда он кладёт трубку после короткого разговора.
За эту неделю я ещё немного накопала информации про арабскую мафию. Тихо, осторожно, через старые связи отца. Теперь я знаю, что они планируют расширение. Знаю, что у них есть человек внутри людей Михаэля. Знаю, что время истекает.
Но я ещё не решила, на чьей я стороне. Потому что если я предупрежу Михаэля — я предам отца. А если не предупрежу — я предам того, кто начал смотреть на меня так, что у меня подкашиваются колени.
Сегодня вечером я сижу в гостиной одна. Розалин снова «у подруги». Михаэль задерживается на встрече. Я листаю зашифрованные сообщения и вдруг слышу шаги за спиной.
— Ты что-то скрываешь, — говорит он низко, без приветствия. Садится напротив, кладёт руки на стол. В его глазах — лёд, но в глубине плещется что-то другое. Беспокойство? Страх? — Я чувствую это, Наталия. Ты слишком тихая в последнее время.
Я поднимаю на него взгляд. Двадцать лет против тридцати восьми. Наивность против стали. Сердце против долга.