Там, где плачут лунные богини.

Записка пролежала на столе несколько дней. Никита не заметил её. Не потому, что был невнимателен, - просто стол был завален бумагами. Свитки с отчётами, прошения, налоговые ведомости, жалобы от горожан, предписания из министерства. Чиновничья работа не заканчивалась никогда: каждый день приносил новую кипу документов, и каждый день он разгребал её, чтобы на следующее утро увидеть новую. Маленький свёрток, перевязанный ниткой, затерялся среди всего этого, как лист в осенней листве. Он лежал под стопкой старых счетов, и Никита просто не видел его.

Последние дни вообще прошли как в тумане. Утром - архив, бумаги, проверка реестров. Днём - беготня по министерствам, передача документов, согласования. Вечером - ужин с родителями, короткий разговор ни о чём и сон. Обычная жизнь. Слишком обычная для человека, который несколько дней назад стоял с мечом у горла в императорских покоях. Слишком обычная для человека, который держал за руку умирающую принцессу. Иногда, просыпаясь среди ночи, Никита думал: было ли всё это на самом деле? Или ему приснилось? Но память о её голубых глазах была слишком яркой, чтобы быть сном.

И вот - записка.

Он нашёл её случайно. Разбирал старые счета, чтобы освободить место для новых, и вдруг увидел свёрток. Маленький, невзрачный. Нитка завязана неровно, неумело. Он взял его в руки, повертел. Развязал. Развернул бумагу.

Почерк. Тонкий, изящный, шэньянский. И слова:

«Не приходи двадцать третьего. Это ловушка. Он убьёт тебя в час Крысы. Не приходи. Прошу».

Он прочитал. Замер. Перечитал снова.

В груди что-то оборвалось и одновременно сжалось в тугой комок. Кира. Принцесса Шэньян. Она написала ему. Предупредила. Рискнула. Когда? Как давно это лежит здесь? Он перевернул бумагу, ища дату, - даты не было. Но бумага была свежей, не пожелтевшей, не запылённой. Она появилась здесь не вчера, но и не месяц назад. Два-три дня. Может, больше.

Два-три дня он ходил мимо собственного стола и не знал, что его собираются убить.

Он стоял посреди комнаты и чувствовал, как время вдруг стало осязаемым, плотным, как вода. Двадцать третье число. Час Крысы. Какое сегодня число? Он перебрал в уме дни. Получалось, что двадцать третье - послезавтра. Или завтра? Нет, послезавтра. Два дня. У него было два дня.

И она просила не приходить. «Прошу». Это слово обожгло.

Он вспомнил её лицо. Бледное, с тенями под глазами. Вспомнил, как она улыбнулась ему - той самой полуулыбкой, что была на портрете. Вспомнил, как сказала: «Я доверяю тебе, лекарь из Шэньян». Вспомнил свои руки в её крови. Вспомнил шрамы на её теле - старые и новые, как карта боли, написанная на коже.

И он понял.

Она хотела, чтобы он спрятался. Спасся. Остался жив. Но если он останется жив - кто будет лечить её? Кто сменит повязки? Кто остановит кровь, если она снова пойдёт? Кто будет рядом, когда император вернётся и снова начнёт ломать её - медленно, методично, как он делал это все эти годы?

- Проклятье, - прошептал Никита.

Он бросил записку на стол, сорвал с себя чиновничий халат, схватил отцовскую лекарскую форму - ту самую, что лежала в шкафу с того самого дня. Синий шёлк, фамильный герб, печать на шнурке. Он одевался быстро, путаясь в рукавах, не попадая в завязки. Мысли неслись вскачь. Он должен узнать, где она сейчас. Должен узнать, где император. Должен успеть.

Через пять минут он уже бежал по улице. Плащ развевался за спиной, печать подпрыгивала на груди. Горожане оборачивались. Кто-то узнавал его - «Глянь-ка, опять лекарь бежит, тот самый, из рода императорских». Но ему было плевать. Он бежал.

У ворот дворца его остановили те же стражники, что и в первый раз. Но теперь они узнали его сразу - синий халат с гербом, бронзовая печать с драконом. Алебарды разошлись без лишних слов.

- Стоять, - сказал один из них, молодой, с прыщавым лицом. - Ты куда?

- Мне нужно узнать, - Никита пытался отдышаться. - Принцесса. И император. Где они?

Стражники переглянулись. Тот, что постарше, с седыми усами, хмыкнул. Молодой усмехнулся. Было видно, что им не терпится поделиться новостями - слишком уж долго они стояли у ворот и слушали тишину опустевшего дворца.

- Ну ты даёшь, лекарь, - сказал молодой, опираясь на алебарду. - Где ж ты был-то? Тут такое творится, такое! Всё утро только об этом и говорим. Ты вообще в курсе, что император с армией ушёл? На войну!

- На какую войну? - Никита выпрямился.

- На Шэньян, на какую же ещё! - молодой аж подался вперёд, радуясь, что есть кому пересказать. - Говорят, из Шэньян посланник приезжал, важный такой, в синем халате. Указ привёз - мол, брак между императором и принцессой недействительный, и чтобы её вернули обратно. Ну и наш-то император ему ответил! Ох, и ответил! Прямо в зале Совета, при всех министрах! Горло перерезал. Своими руками. Я не видел, конечно, мне Гуань рассказывал, он в охране зала стоял. Говорит, кровищи было - полный пол. И свиток этот, указ, прямо в крови измазали и обратно в Шэньян отправили вместе с телом.

- Да не перерезал, а магией, - перебил его седоусый. - Ты не слушай его, лекарь, он вечно приврёт для красоты. Магией он его убил. Поднял в воздух - и всё. Даже не коснулся. А потом наши войска в ту же ночь пошли на шэньянские заставы и пожгли их. Так что война теперь. По-настоящему.

- А принцесса? - спросил Никита. Голос его прозвучал глухо.

- А принцесса с ним уехала! - молодой аж подпрыгнул от возбуждения. - Вот это самое интересное! Представляешь, вышла из дворца в шэньянских одеждах, вся в золоте, волосы распущены, браслет этот её знаменитый, и на коня - и поехала! Не в повозке, не с охраной - верхом! Рядом с императором! Говорят, она сама захотела. И знаешь, что ещё болтают? Что она в первом же городе, куда они пришли, всех построила! Приехала раньше императора на сорок минут, одна, без охраны. Ворота ей открыли, а она давай командовать: покои императору приготовить, солдат накормить, да не абы как, а той же едой, что и императору подают! Управляющий тамошний, говорят, чуть в обморок не упал, пока за ней бегал!

- Да ладно врать-то, - хмыкнул седоусый. - Не могла она за сорок минут доскакать. Там два часа пути.

- А вот и могла! - упёрся молодой. - Мне двоюродный брат жены кузнеца рассказывал, у него друг в том городе живёт! Говорит, принцесса на коне летела как ветер! И такая красивая - ну, говорит, слов нет, одни вздохи. Вся в золоте, волосы коричневые со светлыми концами, глаза голубые, как небо. Солдаты, когда она капюшон сняла, просто замерли все. А потом она им рукой помахала и улыбнулась - и всё, говорит, армия влюбилась. Теперь за неё любой солдат в огонь пойдёт.

- Ну ты скажешь тоже - влюбилась, - проворчал седоусый. - Армия не влюбляется. Армия боится. А вот то, что она город за час в порядок привела, - это правда. Управляющий донесение прислал. Всё чин по чину: ночлег, провиант, караулы. И еду солдатам подавали ту же, что императору. Я такого за тридцать лет службы не припомню. Обычно солдаты - объедки, господа - пир. А тут - всем поровну. Может, и правду говорят, что она не простая принцесса.

- А император что? - спросил Никита. - Он как?

- А император, - молодой понизил голос до заговорщицкого шёпота, - говорят, смотрел на неё и улыбался. Ты представляешь? Император! Улыбался! Я своими глазами не видел, конечно, но люди болтают - она ему подмигнула, когда из города уезжали. Подмигнула! Императору! И он ничего не сказал! Вот что значит шэньянская принцесса.

- Не болтай лишнего, - оборвал его седоусый и строго посмотрел на Никиту. - Ты, лекарь, это... что слышал - то не слышал. Понял?

- Понял, - ответил Никита.

Он развернулся и пошёл прочь от ворот. Медленно. Потом быстрее. Потом почти побежал.

Итак. Император уехал на войну. Принцесса с ним. Она жива, она в порядке - насколько можно быть в порядке, когда едешь рядом с чудовищем. Она командует городами, кормит армию, машет солдатам. Она всё та же - дерзкая, смелая, невозможная. Та самая, что смотрела на него с портрета. Та самая, что улыбнулась ему и сказала: «Я доверяю тебе».

Но записка всё ещё лежала у него в рукаве. «Не приходи двадцать третьего. Он убьёт тебя в час Крысы. Не приходи. Прошу».

Если император на войне - как он убьёт его? Час Крысы - это ночное время. Самое тёмное, самое тихое. Может быть, император вернётся? Может быть, у него есть люди во дворце? Может быть, ловушка уже расставлена и ждёт своего часа?

Никита не знал. Но он знал одно: Кира написала ему. Предупредила. Рискнула. И если она верит, что ему грозит опасность, - значит, так и есть. Он не мог просто сидеть и ждать. Он должен был что-то сделать.

До двадцать третьего числа оставалось два дня. И он собирался прожить их так, чтобы не было стыдно. Ни перед ней. Ни перед отцом. Ни перед собой.

Когда он добрался до дома, то первым делом прошёл в свою комнату. Достал из рукава записку. Перечитал ещё раз. Потом бережно разгладил её и спрятал в отцовский лекарский футляр - туда, где лежали самые важные вещи. Если она смогла рискнуть, чтобы предупредить его, - он сможет рискнуть, чтобы остаться.

Он ещё не знал, что сделает. Но знал, что сделает что-то. Потому что так было правильно. Потому что так учил отец. Потому что так велело ему сердце - то самое, которое мать называла слишком добрым.

За окном темнело. Где-то далеко, за горами и перевалами, шла армия. И где-то там, верхом на коне, в расписном шэньянском плаще, ехала девушка с голубыми глазами. Она не знала, что её записка наконец прочитана. Но она бы улыбнулась, если бы узнала. Потому что лекарь из Шэньян прочитал. И не испугался.