Глава 6.
Никита ожидал многого: криков, крови, стражи, которая толкнёт его в спину и прикажет лечить какого-нибудь израненного мятежника в подвале. Он готовился к запаху гноя и смерти, к грубым окрикам, к тому, что придётся работать на коленях в грязной камере.
Вместо этого его провели через анфиладу тихих, залитых утренним светом коридоров. Здесь пахло не кровью, а старым деревом и едва уловимым сандалом - тем самым, что въедается в шёлк и мрамор и остаётся на годы. Полы были устланы циновками, стены украшены свитками с каллиграфией. Ни единого звука, кроме мерного шага стражи за спиной и шороха его собственного халата.
Наконец тяжёлая дверь отворилась, и Никита вошёл в небольшую комнату без окон. На низкой кровати лежал мужчина.
Он был немолод, с резкими, обветренными чертами лица. Седые волосы слиплись от пота, дыхание было хриплым, с присвистом. Грудь под тонким одеялом вздымалась неровно, судорожно. У изголовья стояла пустая миска и кувшин с водой, к которым, судя по всему, не притрагивались.
Никита не спросил, кто это. Он уже усвоил правило, которое отец повторял ему с детства, но которое сам нарушил когда-то в стенах этого самого дворца: лекарь не спрашивает имя. Лекарь спрашивает, где болит.
- Когда это началось? - бросил он через плечо.
Стражник у двери помялся.
- Третий день. Лежит. Лекаря до него не допустили сразу... другие были заняты.
- Чем? - сухо спросил Никита, уже расстёгивая футляр с инструментами.
Стражник промолчал.
Никита больше не спрашивал. Он закатал рукава, опустился на колени у кровати, привычным движением нащупал пульс на шее больного. Слабый, нитевидный, но есть. Дыхание - жёсткое, с хрипами в нижних долях лёгких. Лоб горячий, сухой. Глаза под веками двигаются, но не открываются. Не спит - в забытьи. Горячка.
Отец учил его: «Горячка - это пожар. Сначала потуши огонь, потом разбирайся, откуда он взялся». Никита налил в миску воды, смочил чистую тряпицу, обтёр больному лоб и грудь. Затем открыл футляр - блеснули знакомые инструменты. Иглы, баночки, сушёные травы в шёлковых мешочках.
Он работал молча, уверенно, как учили. Травяной отвар для снижения жара. Горький, концентрированный - влить в рот по капле, чтобы не захлебнулся. Прохладный компресс на лоб, менять каждые четверть часа. Точки на запястьях и шее - надавить, отпустить, надавить снова, чтобы разогнать застоявшуюся кровь. Он ушёл в работу целиком, как всегда уходил, - и мир вокруг перестал существовать. Не было дворца, не было стражи, не было опасности. Был только больной и его дыхание.
Через час мужчина перестал метаться. Ещё через полчаса дыхание выровнялось, жар начал спадать. Никита вытер руки, собрал инструменты и только тогда позволил себе выдохнуть.
Стражник, всё это время неподвижно стоявший у двери, вдруг шагнул вперёд.
- Идём.
- Куда?
- Приказано. В императорские покои.
Сердце Никиты пропустило удар, но лицо осталось спокойным. Он молча собрал футляр и пошёл за стражником.
---
Императорские покои отличались от всего, что он видел до этого. Здесь не было ни яркого света, ни стражи - только полумрак, тяжёлые занавеси из тёмного шёлка и запах. Тот самый, что преследовал его с первого шага во дворце: сандал и что-то ещё, едва уловимое, сладковатое, как запёкшаяся кровь.
В дальнем конце комнаты стояла кровать. Балдахин из чёрного газа ниспадал складками, почти скрывая того, кто лежал внутри.
Никита подошёл ближе. И остановился.
На кровати лежала девушка.
Она была укрыта до подбородка - тяжёлое одеяло скрывало всё тело, оставляя открытым только лицо и одну руку, безвольно лежащую поверх шёлка. С руки текла кровь - медленно, лениво, словно силы покидали её вместе с каждой каплей. Тонкое запястье было обмотано бинтами, но они уже пропитались насквозь, и алое пятно расползалось по светлой ткани.
Но не это остановило его дыхание.
Лицо.
Он узнал её мгновенно.
Коричневые волосы разметались по подушке, и на кончиках они действительно были светлее - будто выжженные солнцем. Тонкие брови. Бледная, почти прозрачная кожа. Ресницы, тёмные и длинные, лежали на щеках неподвижно. Губы потрескались, и в уголке рта запеклась тонкая струйка крови.
Даже сейчас - умирающая, измученная, на грани между мирами - она была прекрасна.
Нет, не так.
Она была прекрасна так, что у Никиты перехватило горло. Не той красотой, которую рисуют на портретах для династических браков, - правильной, выверенной, скупой. А той, от которой забываешь, что нужно дышать. Конопатый парень в таверне не соврал. Он даже преуменьшил.
Никита стоял и смотрел. И в этот момент он забыл всё, чему его учил отец.
- Насмотрелся?
Голос раздался из темноты - низкий, с хрипотцой, обволакивающий, как дым. От него веяло холодом, и этот холод мгновенно выдернул Никиту из оцепенения.
Из тени за балдахином выступил Мусим.
Он двигался бесшумно, как хищник. Длинная чёрная мантия волочилась по полу, алые глаза горели в полумраке. В руке поблёскивал короткий меч - изогнутый, с узким лезвием, которое он держал легко, почти небрежно.
Никита не успел отшатнуться. Остриё меча упёрлось ему в горло - ровно под подбородком, туда, где билась жилка.
- Я спросил, - повторил Мусим почти ласково, - насмотрелся?
Никита не ответил. Да и не смог бы - меч держал его голову запрокинутой, не давая пошевелиться.
- Ещё раз посмотришь на неё так, - голос императора упал до шёпота, страшного в своей интимности, - и я вырежу тебе глаза. Сначала один. Потом второй. Будешь лекарем без глаз - интересно, долго ли проживёшь?
Он чуть повернул лезвие, и холодная сталь коснулась кожи. Никита сглотнул.
И в этот момент взгляд Мусима упал на его грудь.
На печать.
Бронзовый кругляш с императорским драконом Шэньян поблёскивал на шёлковом шнурке. Мусим замер. Алые глаза сузились, в лице что-то дрогнуло - не гнев, не удивление, а холодное, жестокое узнавание.
- Шэньянская печать, - произнёс он медленно. - Императорский лекарь. Прямой наследник. Третье поколение, если я не ошибаюсь.
Он чуть отвёл меч, но не убрал. Смотрел на Никиту теперь иначе - изучающе, как на неожиданную фигуру в знакомой игре.
- Твой дед лечил моего предшественника. Твой отец ушёл из дворца, когда... - Он осёкся на долю секунды. - А теперь ты здесь. Лечить мою... гостью. Забавно. Очень забавно.
Никита молчал. Ему казалось, что любое слово сейчас будет лишним и опасным.
- Что, язык проглотил? - усмехнулся Мусим, и в усмешке этой не было ни капли тепла. - Может, ты не лекарь вовсе. Может, тебя подослали...
- Не смей.
Голос был слабым, хриплым, едва слышным - но он прозвучал как удар колокола в мёртвой тишине.
Кира пришла в себя.
Она оперлась на руки - дрожащие, тонкие, как ветки, - и приподнялась на кровати. Одеяло соскользнуло с плеч, и Никита увидел то, от чего у него на миг потемнело в глазах.
Её грудь была покрыта ранами.
Старые шрамы - белые, тонкие, как паутина. Свежие порезы, ещё розовые, только начинающие затягиваться. Синяки - жёлтые, лиловые, чёрные - наслаивались друг на друга, как страницы жестокой книги. На плечах - следы, похожие на ожоги. На предплечьях - тонкие полосы, оставленные явно не случайно. Кто-то резал её. Долго. Методично.
И она всё ещё была жива.
- Не смей его трогать, - повторила Кира, и голос её окреп на полтона. - Он - лекарь. Он пришёл помочь. Не тебе - мне.
Мусим медленно повернул голову к ней. Меч всё ещё был в его руке, но остриё опустилось на пару пальцев.
- Очнулась, - сказал он, и в голосе его промелькнуло что-то странное, почти похожее на облегчение. - А я уж думал, ты решила умереть мне назло.
- Ещё не решила, - Кира смотрела на него сурово, в упор, и в её голубых глазах не было страха. Только усталость и то самое «что-то твёрдое», которое он уже видел в темнице. - Но если ты убьёшь единственного лекаря, который может мне помочь, то выбор за тебя сделаю я.
Она перевела взгляд на Никиту. Глаза у неё были голубые-голубые, как весеннее небо, и в них светилось что-то, чего Никита не ожидал. Доверие. Слабое, хрупкое, едва заметное - но доверие.
- Ты лекарь? - спросила она тихо.
- Да, - голос у Никиты сел, но он заставил себя говорить ровно. - Из рода императорских лекарей.
- Из Шэньян?
- Да.
Она улыбнулась.
Это была та самая полуулыбка, что на портрете, - спокойная и чуть печальная. Только теперь, вживую, от неё перехватывало дыхание.
- Я доверяю тебе, лекарь из Шэньян. Ты пахнешь травами, а не кровью. Этого достаточно.
Она снова перевела взгляд на Мусима - и в этом взгляде была сталь. Никита видел её плечи, видел, как дрожат её руки, понимал, каких усилий ей стоит просто сидеть. Но лицо её было спокойно, а голос - твёрд.
- А ты, - сказала она императору, - убери меч. Сейчас же.
И в этот миг из уголка её рта потекла кровь.
Тонкая струйка - алая на бледном. Она скатилась по подбородку, упала на грудь, смешалась со старыми пятнами на бинтах. Кира не вытерла её - то ли не заметила, то ли уже привыкла.
Никита дёрнулся вперёд, забыв о мече, забыв об императоре, забыв обо всём. Лекарь в нём проснулся раньше, чем страх.
- Ей нужна помощь! - бросил он резко, почти грубо. - Немедленно. Она истекает кровью у вас на глазах, а вы...
Он осёкся. Потому что Мусим смотрел на Киру. И в его алых глазах было что-то, чего Никита не ожидал от человека, которого весь город считал чудовищем.
Страх.
Не за себя - за неё.
- Лечи, - сказал Мусим коротко. - Но помни: один неверный шаг - и ты покойник.
И убрал меч.
---
Никита выдохнул - только теперь, когда сталь перестала касаться его горла, он понял, что всё это время почти не дышал. Но времени на страх не было. Он отбросил футляр с инструментами на соседний столик и в два шага оказался у кровати.
Кира всё ещё сидела, опираясь на дрожащие руки. Кровь из уголка рта уже не текла - тонкая струйка запеклась на подбородке, - но этого было достаточно, чтобы понять: внутреннее кровотечение. Возможно, от удара, который описан в дворцовых слухах. Возможно, от старых ран, которые разошлись.
Никита опустился на колени у её постели. Сейчас он не видел перед собой ни принцессы с портрета, ни девушки из таверных сплетен. Он видел только пациентку. И руководствовался только одним: «Не навреди».
Он осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся её запястья - того самого, с которого всё ещё сочилась кровь. Пульс был слабый, нитевидный, но ровный. Уже хорошо.
- Я должен осмотреть раны, - сказал он тихо, не глядя ей в глаза. - Все. Не только руку. Это может быть больно. Я постараюсь осторожно.
Кира посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела взгляд на Мусима, который стоял у балдахина, скрестив руки на груди, и сверлил их обоих алыми глазами.
- Ты, - сказала она императору, - выйдешь.
- Что?
- Я сказала: выйдешь. Я не позволю тебе стоять над душой, пока он меня осматривает. Ты и так сделал достаточно.
Мусим не шевельнулся. Лицо его окаменело. На скулах заходили желваки. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга - пленница и император, - и воздух между ними, казалось, звенел от напряжения.
Потом Мусим медленно, не разжимая челюстей, произнёс:
- Я буду за дверью. Если ты, - он перевёл взгляд на Никиту, и в этом взгляде была чистая, незамутнённая угроза, - сделаешь что-то, что мне не понравится, ты умрёшь медленно. Очень медленно. Я лично прослежу.
- Я лекарь, - ответил Никита, не оборачиваясь. - Я не делаю того, что не нравится. Я делаю то, что нужно.
Что-то в его голосе, должно быть, прозвучало убедительно, потому что Мусим не нашёлся с ответом. Он бросил последний, тяжёлый взгляд на Киру и вышел - бесшумно, как тень. Только дрогнул чёрный шёлк балдахина.
Когда дверь закрылась, Кира позволила себе выдохнуть. И этот выдох был похож на стон.
- Он ушёл, - сказала она. - Теперь делай, что должен.
Никита открыл футляр.
Он работал быстро и сосредоточенно. Сначала промыл порез на руке - неглубокий, но воспалённый по краям. Затем осторожно, спрашивая разрешения перед каждым движением, откинул одеяло и осмотрел остальные раны. То, что он увидел, было хуже, чем он ожидал.
Старые шрамы - некоторые явно от клинков. Свежие порезы на плечах. Ожоги - небольшие, но многочисленные. Синяки всех оттенков: от жёлтого до почти чёрного. И след на животе - странный, похожий на внутренний ожог, от которого расходилась сетка тёмных вен. Магия. Это была магия.
- Кто... - начал он и осёкся.
- Ты знаешь, кто, - тихо ответила Кира. - Ты видел его глаза.
Никита промолчал. Он достал из футляра баночку с мазью - старая отцовская формула, противовоспалительная и заживляющая, - и начал осторожно наносить её на самые глубокие порезы. Кира не вздрагивала. Только один раз, когда его пальцы коснулись ожога на плече, она задержала дыхание.
- Прости, - сказал он.
- Ничего. Я привыкла.
В этих двух словах было столько боли и столько смирения, что у Никиты сжалось сердце. Но он не позволил себе отвлекаться. Работа прежде всего. Отец учил его: «Эмоции оставь за порогом. В комнате больного есть только больной и ты».
Он зашил порез на руке - быстро, аккуратно, крошечными стежками. Наложил повязку. Затем занялся внутренним кровотечением - дал ей выпить горький травяной настой, который должен был помочь остановить кровь и снять воспаление. Потом прослушал дыхание - хрипы были, но неглубокие, лёгкие не задеты. Уже чудо.
- Ты хорошо обучен, - сказала Кира, когда он закончил. Голос её звучал слабо, но ровно. - Твой отец, должно быть, гордится тобой.
- Мой отец... - Никита помедлил, сворачивая бинты. - Мой отец когда-то тоже был императорским лекарем. Но ушёл из дворца. Я не знаю, почему. Он не говорит.
- Может, он умнее нас, - прошептала Кира. - Может, он знал, что дворец - это ловушка, из которой не все выходят живыми.
Она закрыла глаза. Ресницы дрогнули и опустились. На бледном лице проступила лёгкая испарина - действие травяного настоя. Никита поправил одеяло, укрывая её до подбородка, и на секунду замер.
Она всё ещё была прекрасна. Даже сейчас.
Но теперь к восхищению примешалось что-то ещё. Гнев. Глухой, тяжёлый гнев на того, кто сотворил с ней такое.
Он собрал инструменты, закрыл футляр и направился к двери. У самого порога обернулся.
- Я приду завтра. Чтобы сменить повязки.
Кира не ответила - кажется, она уже провалилась в сон. Или в забытьё.
Никита толкнул дверь и вышел в коридор. Мусим стоял там же, у стены, скрестив руки на груди. Алые глаза впились в лекаря мгновенно, как два раскалённых угля.
- Она будет жить, - сказал Никита, не дожидаясь вопроса. - Но ей нужен покой. И уход. И... - Он запнулся. - И чтобы её больше не били.
Мусим посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом.
- Ты дерзкий, лекарь. Это опасно.
- Я честный. Это моя работа.
Они стояли друг напротив друга в узком коридоре - молодой лекарь с печатью прадеда на груди и император с алыми глазами. И тишина между ними была тяжелее любого меча.
- Придёшь завтра, - сказал наконец Мусим. - В то же время. И запомни: то, что ты увидел здесь, останется здесь. Одно лишнее слово в городе - и я найду тебя.
- Я лекарь, - повторил Никита. - Я храню тайны пациентов. От всех. Даже от императоров.
И, не поклонившись, пошёл прочь по коридору. Спиной он чувствовал алый взгляд - тяжёлый, обжигающий, как клеймо. Но не обернулся. Не доставил ему такого удовольствия.