Глава 5.
Утро ещё не разгорелось толком - за бумажными перегородками висел серый, разбавленный туманом свет, - а Никита уже не спал. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и смотрел, как медленно проступают из темноты резные балки потолка. Кровать была старая, деревянная, с вырезанными на изголовье целебными травами - работа прадеда, первого императорского лекаря в их роду. Дом, доставшийся им от него же, был небогатым, но добротным: просторные комнаты, широкие половицы, отдельная кухня и даже маленькая мастерская с высоким окном, где утренний свет падал прямо на рабочий стол.
В доме было тихо. Только на кухне едва слышно позвякивала посуда - мать начинала день раньше всех, даже раньше птиц за окном.
Никита сел, потёр лицо ладонями и решился.
Отец нашёлся в мастерской - комнате, которую в семье уважительно называли «кабинетом». Здесь вдоль стен стояли застеклённые шкафы с банками из тёмного стекла, а на широком столе у окна, застеленном чистой циновкой, лежали инструменты. Не новые, но дорогие, с рукоятями из слоновой кости и гравировкой - подарок императора Шэньян его деду за спасение наследника. Отец сидел к двери спиной и точил на мелком бруске маленький изогнутый нож. Движения были медленными, точными, выверенными десятилетиями практики.
- Не спится? - спросил он, не оборачиваясь. По звуку шагов узнал.
- Отец. - Никита опустился на колени не на пороге, а у специальной низкой скамеечки для учеников - той самой, на которой сидел ещё его дед. Выпрямил спину, сложил ладони на бёдрах. - Мне нужен совет. И ещё кое-что.
Отец отложил нож, вытер руки о передник из тонкого льна и только после этого повернулся. Лицо у него было спокойное, с резкими, благородными чертами, какие бывают у людей, в чьих жилах течёт не одна династия. Глаза смотрели внимательно - так он всегда смотрел на пациентов, ещё до того, как ушёл из дворца.
- Ты лекарскую форму просить пришёл, - сказал он не вопрос, а утверждение. - И печать.
Никита моргнул.
- Откуда вы...
- Ты вчера до темноты по городу ходил. Утром первым делом не к матери на кухню, а ко мне в кабинет. И глаза у тебя сейчас не как у писаря из архива, а как у человека, который что-то решил. - Отец взял с подноса глиняный чайник, налил в две тонкие фарфоровые пиалы тёмный чай. Одну пододвинул сыну. - Когда ты так выглядишь, ты обычно просишь то, что мне не хочется давать. Рассказывай.
Никита выдохнул. Он готовился к долгим объяснениям, а отец, как всегда, всё уже понял.
- Вы видели, кого вчера волокли по мостовой. Лекаря старого Сяо Фэня, с Жемчужной улицы. Его и учеников. Я видел. Люди говорили - император приказал хватать лекарей со всего города. Кого-то уже увели во дворец. Кто-то попрятался. Помощи ждать неоткуда.
Отец молчал, обхватив пиалу ладонями. Желваки на скулах обозначились резче.
- Вы меня учили, - продолжил Никита тише, - что лекарь не выбирает, кому помогать. Вы говорили: «Ремесло не в руках, а в сердце». Я не могу сидеть дома, когда где-то нужен лекарь.
- Во дворце, - сказал отец глухо. - Ты хочешь идти во дворец. К нему.
- Там сейчас много стражников с алебардами и один испуганный старик, которого волокут по коридорам, - ответил Никита. - Если я приду как лекарь, я смогу помочь. Хотя бы подать инструменты. Может быть, кого-то вытащить.
Отец долго смотрел на него. В углу кабинета стоял старый алтарь предков - таблички с именами прадеда и деда, маленькая курильница, погасшая свеча. Прадед, первый императорский лекарь, основатель династии. Дед, который продолжил его дело и выходил трёх наследников подряд. И он сам - третий в роду, тот, кто ушёл из дворца пятнадцать лет назад и поклялся не брать в руки иглу.
- Я поклялся не практиковать, - сказал отец медленно, глядя на алтарь, - когда...
Он осёкся. Пальцы, лежащие на колене, сжались в кулак.
- Когда - что? - тихо спросил Никита.
- Неважно. Это старая дворцовая история. К тебе отношения не имеет.
Он встал, подошёл к высокому лакированному шкафу в углу и открыл дверцу. Достал оттуда аккуратно сложенный халат - из добротного синего шёлка, с вышитым на груди гербом их семьи: цветок пиона, обвитый змеёй. Не новый, но хранивший следы прежнего достоинства. Рядом положил кожаный футляр с инструментами. И последним - маленькую бронзовую печать на шёлковом шнурке, с выбитым иероглифом «лекарь» и крошечным императорским драконом.
- Это печать твоего прадеда, - сказал отец, и голос его чуть дрогнул. - Ему вручил её лично император Шэньян. С тех пор каждый лекарь нашего рода носил её на шее, входя во дворец. Я носил пятнадцать лет. А потом снял.
Он протянул шнурок Никите.
- Она даёт право входить в императорские покои. Лечить любого, кто носит титул. Даже если этот «любой» - тиран, которого я бы лично...
Он осёкся и не договорил.
Никита принял печать обеими руками, коснувшись лбом прохладной бронзы. Поклонился низко.
- Спасибо, отец.
- Не благодари пока. - Отец вздохнул тяжело, по-стариковски, хотя стариком не был. - Я даю тебе это не потому, что спокоен. Я даю, потому что ты прав. Я сам учил тебя этим словам, и было бы подло теперь запирать тебя дома. Но я не спокоен.
Он опустил ладонь на плечо сына - тяжёлую, шершавую, тёплую.
- Во дворце будь осторожен. Императору не смотри в глаза. В разговоры не встревай. Сделай, что должен, и уходи. И помни: дворец - это не дом. Там даже стены помнят кровь.
- Я понял.
- Не понял, - отец покачал головой. - Но поймёшь.
---
Мать, конечно, уже ждала.
Она стояла в проёме дверей, ведущих в общую комнату, и в руках у неё было вышитое полотенце - видимо, шла на кухню, да задержалась. В утреннем свете из окна было видно, как блестит седина на её висках. Рядом с ней, на низком столике, стояла ваза с засушенными цветами - ещё одно наследство из прошлого, память о более богатых временах.
- Это что же такое? - спросила она и перевела взгляд с мешка в руках сына на его лицо. В голосе её не было ни капли праздного интереса - только материнский допрос, отточенный десятилетиями.
- Лекарская форма, - быстро ответил Никита. - Отец разрешил.
- Отец, значит, разрешил. - Она сложила руки на груди, не переступая порога. - А я, значит, узнаю последней. Ну-ну. Ты мне вот что скажи, сынок...
Она сделала шаг в комнату, и Никита физически ощутил, как захлопывается ловушка.
- Вчерашняя девушка. Та, что на портрете. Кто она?
- Я же сказал, это просто архивный портрет...
- Архивный портрет, - перебила мать с мягкой, обезоруживающей улыбкой, - он разглядывал, как ювелир разглядывает новый камень. Архивный портрет, а браслет на нём прорисован так, что художник, видать, полгода сидел. Ты меня за кого держишь?
Никита открыл рот - и закрыл.
- Ладно, - она вздохнула и неожиданно опустилась на край его кровати, поправив складки домашнего платья. - Не хочешь говорить, кто она, - не говори. Только скажи мне одно: она хорошая?
Он растерялся.
- Я... я не знаю. Я её даже не видел. Только на портрете.
- А портрет этот откуда? Из Шэньян?
- Да.
Мать покивала, и во взгляде её промелькнуло что-то очень взрослое, почти печальное.
- Шэньян - это далеко. Другая страна, другая кровь, другие боги. Твой прадед был там уважаемым человеком. Он лечил их императора и получил эту печать из его рук. И дед твой лечил. И отец твой лечил, пока... - Она замолчала на секунду. - Но мы до сих пор чужие в этой стране. Помни об этом.
Она положила ладонь на его щёку, и от неё пахло рисом и лавандой - так же, как в детстве, когда он болел и она сидела у его постели, в этой самой комнате, у этой самой кровати с целебными травами на изголовье.
- Ты уж береги себя, сынок. От тех, кто на портретах, одни беды. Они в сердце входят, а выходят с кровью. Я не знаю, кто она и что с ней случилось. Но материнское сердце - оно глупое, оно просто болит, когда ты уходишь, и всё.
Она отпустила его, поднялась и, уже стоя в дверях, добавила совсем другим, будничным тоном:
- И к ужину не опаздывай. У нас сегодня булочки с бататом.
Никита улыбнулся - растерянно, тепло, благодарно.
- Я постараюсь, матушка.
- «Постараюсь» он... Ты мне давай не «постараюсь», а «буду». Всё, иди уже, лекарь. Пока я опять не начала расспрашивать.
---
В своей комнате Никита остался один.
Он разложил вещи на кровати - на той самой, которую смастерил его прадед, первый императорский лекарь. Синий шёлковый халат с гербом. Кожаный футляр с инструментами. Бронзовая печать с драконом - пропуск в мир, из которого его отец ушёл когда-то с клятвой на устах.
И портрет.
Он лежал поверх вороха бумаг на столе. Кира смотрела с него всё с той же спокойной полуулыбкой. Светлые прядки в коричневых волосах. Голубые глаза. Золотой браслет с гербом Шэньян. Теперь он знал, чей это герб. Тот самый, что и на его печати.
- Ну что, принцесса, - сказал он тихо, - я иду. А ты там продержись пока. Без меня не умирай.
Портрет молчал. Что, пожалуй, было к лучшему.
А через час Никита уже стоял перед воротами императорского дворца - в синем шёлковом халате с фамильным гербом, с печатью прадеда на шее и с сердцем, бьющимся где-то у горла. Стражники скрестили алебарды перед его лицом.
- Кто такой?
- Лекарь, - ответил Никита и показал печать. - Из рода императорских лекарей. Во дворец вызывали.
Стражник прищурился, разглядывая бронзовый кругляш с драконом. Потом переглянулся с напарником, хмыкнул и отступил на шаг.
- Заходи. Вас там как раз не хватает.
Ворота дрогнули и начали открываться. Никита вдохнул поглубже, поправил ремень мешка на плече и шагнул в темноту императорского дворца.