Глава 4.
- Глянь-ка, опять кого-то волокут, - прошамкала первая старуха, щурясь подслеповатыми глазами в сторону улицы. Она сидела на низкой скамье у чайной лавки, укутанная в три слоя шалей, и перебирала сухие ягоды в подоле.
- Не кого-то, а лекаря, - поправила вторая, остролицая, с клюкой, которой она то и дело постукивала по земле, будто подгоняя невидимых лошадей. - За ним с утра стража шла. И за другими пойдут, попомни моё слово.
- Да за какие грехи-то? Лекаря - они ж не воруют, не разбойничают. Травки варят, кости вправляют.
- А ты у императора спроси, - хмыкнула остролицая. - Новый-то, говорят, тот ещё. Казни на площади видала? Вот то-то. А теперь ему лекари понадобились. Может, заболел. А может, кого пытал - теперь штопать надо.
- Тише ты, старая! - зашипела первая, прижимая ягоды к груди. - За такие разговоры тоже можно...
Она не договорила. Мимо, грохоча сапогами по мостовой, прошёл отряд стражи. Четверо с алебардами, один с гербом императора на груди. За ними - насмерть перепуганный лекарь в запылённом халате и двое его учеников, совсем мальчишек.
- Видала? - поджала губы остролицая, когда стража скрылась за поворотом. - Вот тебе и «травки варят». Теперь всем лекарям прятаться надо. Кто не спрячется - того во дворец. А оттуда, сама знаешь, не все возвращаются.
- Ох, горе-то какое, - вздохнула первая и перекрестилась охранным жестом. - Горе...
Никита стоял у ювелирной лавки, сжимая в ладони купленную шпильку, и слушал этот разговор от первого до последнего слова. Он видел стражу. Видел лекаря. Видел учеников без обуви.
Мать ждала его к ужину. В тепле. В безопасности.
Он убрал шпильку в карман. Поправил плащ. И быстрым шагом направился в сторону таверны - слушать дальше. Потому что одно дело - болтовня старух на скамейке, и совсем другое - то, о чём шепчутся за закрытыми дверями.
---
В таверне было людно и душно - вечер пятницы собирал с округи всех, от носильщиков до младших писарей. Пахло кислым пивом, жареным луком и мокрой шерстью: за окном накрапывал дождь. Никита протиснулся к дальнему столу, заказал кружку чего-то тёмного и сделал вид, что просто греет руки.
Говорили здесь громко, перебивая друг друга. О казни на площади уже не шептались - орали в голос, споря, много ли крови было и что это значит для города. Кто-то божился, что император сам вышел смотреть, стоял, как каменный, и даже не моргнул. Кто-то возражал - не стоял, сидел, и моргал, и вообще был пьян.
Никита слушал, не влезая.
И тут дверь таверны хлопнула с той особой силой, с какой хлопают только те, кто вырос в деревне и до сих пор не доверяет петлям. Вошёл парень - рыжеватый, конопатый, в рубахе, которая знавала лучшие дни, и с выражением лица человека, у которого новость жжёт язык хуже перцовой настойки.
- Здрасьте, - сказал он всему заведению разом и тут же заметил нужного человека у стойки. - О, Линь! Сидишь! А я как раз про тебя вспоминал, ну не то чтобы прям про тебя, а про дядьку твоего, ну который на скотном дворе, хотя нет, не про дядьку...
- Чё пришёл-то? - перебил его Линь, не оборачиваясь.
- Новость! - конопатый плюхнулся на табурет, едва не опрокинув чью-то кружку. - У меня друг есть, Сяо, ну ты его знаешь, рыбу возит. Так вот у него другой друг, не Сяо, а Вэнь, он при кухне дворцовой. А у этого Вэня знакомый, ну с которым они вместе в карты играют, чисто по-соседски. И у этого знакомого семиюродный брат служит прям рядом с дворцом! Не во дворце, а рядом, но всё равно ж близко!
- Складно как, - хмыкнул кто-то из угла. - Прям как бабка твоя рассказывает.
- А чё бабка? У бабки всё правильно! - обиделся парень и для убедительности постучал пальцем по стойке. - Короче, этот семиюродный брат, он в стражниках ходит, ну типа не прям чтоб важный стражник, а так, с краю стоит. Но слышит всё! Потому что стражник - он как мебель, про него забывают и говорят. Вот он и услышал, как шептались...
Он вдруг понизил голос до театрального шёпота, который было слышно на полтаверны:
- Во дворце там девушка. Молоденькая совсем, ну лет двадцать, не больше. Её из Великой Шэньян привезли, и не кто-нибудь привёз, а сам император, своими руками. Говорят, красавица - ну такая, что глаз не оторвать. Волосы коричневые, густые, а на кончиках - светлые прядки, будто солнцем выжженные. Не как у наших девок, наши-то всё больше чёрные да тёмные, а у этой - как корица с мёдом. И глаза голубые - чистые, светлые, прям как небо весной. Стражник тот, семиюродный, говорит: глянешь в них и забываешь, что дышать надо.
Он перевёл дух и для пущего веса понизил голос ещё на полтона:
- И одевается она по-шэньянски, ясно дело. Не в наших платьях, не в наших тканях. У них там всё не как у нас - рукава широкие, шёлк слоями, пояс высоко под грудью повязан, а ткань - аж светится. Идёт - будто плывёт. Наши-то бабы так не ходят, наши больше топают. А эта - лебёдушка. И на руке у неё браслет. Тяжёлый такой, золотой, с какими-то знаками выбитыми. Семиюродный брат говорит - сразу видно, не простая побрякушка. Слишком заметный. Слишком дорогой. Только лицо бледное было, как мука. И глаза красные. Не как у пьяницы - как у той, которая долго плакала. И шла она еле-еле, будто раненая. То ли заболела, то ли сам император руку приложил - кто ж теперь разберёт. Потому и лекарей по всему городу хватают, старых, молодых, без разбору. Ей лекарь нужен, а она не простая девушка - важная. Может, принцесса ихняя шэньянская. А может, невеста императорская, кто её знает.
Таверна притихла. Кружки перестали стучать. Кто-то присвистнул, кто-то пробормотал: «Шэньянская... император привёз... стало быть, не чужая...»
Конопатый обвёл всех победным взглядом:
- Вот так вот! А вы - «бабка, бабка». У моей бабки, между прочим, подруга есть, так у неё сын в торговой гильдии, и он говорил...
Дальше Никита не слушал. Он отставил кружку и смотрел в тёмное пиво, как в зеркало.
Шэньян. Девушка с коричневыми волосами и голубыми глазами. Красивая, бледная, как мука. Император сам вёз её через всю границу, а теперь она то ли больна, то ли ранена - и ради неё хватают лекарей по всему городу.
Он вспомнил старуху на скамейке. «Ох, горе-то какое...» Вспомнил старика, которого волокли по мостовой. Лицо в крови, глаза обречённые. И двух учеников без обуви.
Никита поднялся, бросил на стол монету и вышел в дождь.
Мать ждала его к ужину. В тепле. В безопасности.
А ему нужно было найти чистую одежду лекаря. Отцовскую.
----
Никита толкнул деревянные ворота, прошёл по узкой дорожке, выложенной плоским камнем, и поднялся на крыльцо. Дом встретил его запахом тушёных овощей и сушёных трав - с детства знакомым, уютным, неизменным. В крошечной прихожей он стряхнул плащ, пригладил волосы и, раздвинув бумажную перегородку, вошёл в общую комнату.
Мать и отец сидели у низкого стола на циновках. Увидев сына, мать просияла - мягко, морщинками к вискам, - а отец отложил палочки и выпрямился. Никита поклонился по обычаю: ладони сложены, спина прямая, голова опущена ровно настолько, сколько требует сыновний долг перед старшими. Мать ответила лёгким кивком, отец - сдержанным взмахом руки: «Садись, чего уж».
- Как служба? - спросил отец, едва Никита опустился на циновку.
- Служба службой, - уклончиво ответил он и потянулся к чашке с рисом.
Мать пододвинула к нему плошку с тушёными овощами, поправила бамбуковую салфетку. Отец помолчал, переглянулся с ней как-то по-особенному, хитро, и откашлялся:
- Ты вот что, сын... Мы с матерью поговорили. Годы у тебя уже такие, что пора бы о семье думать. Есть ли у тебя на сердце кто? Может, присмотрел кого?
Никита едва не поперхнулся рисом.
- Отец...
- Ты не юли, - мать подперла щёку ладонью и посмотрела на него точь-в-точь как в детстве, когда он прятал неудачную каллиграфию. - Девушка-то есть? Сердцу мила?
- Да нет пока... - начал он.
Отец и мать переглянулись - быстро, хитро, с тем особым пониманием, которое бывает только у людей, проживших вместе три десятка лет. Отец хмыкнул в усы. Мать поджала губы, пряча улыбку.
- «Нет пока», - передразнил отец. - А когда будет-то? Ты уж определись. Мы ж не вечные.
Никита торопливо доел ещё немного, запил чаем и поднялся:
- Я пойду к себе. Спасибо за ужин. Извините.
Он вышел из-за стола чуть быстрее, чем требовали приличия. За спиной послышался тихий смех матери и неразборчивое ворчание отца - не сердитое, скорее заговорщицкое.
Своя комната встретила его привычным полумраком. Никита зажёг масляную лампу, огляделся - и замер.
На столе царил бардак.
Свитки лежали вперемешку с бумагами, старая тушечница опрокинулась, кисточки рассыпались. Мать, видимо, искала что-то и забыла прибрать. Но внимание Никиты приковало другое.
Поверх вороха бумаг лежал портрет.
Небольшой, в простой деревянной рамке, но искусно выполненный - тушью, с лёгкой подкраской. И с него смотрела девушка.
Коричневые волосы, убранные в высокую причёску по шэньянской моде, с двумя длинными шпильками. Тонкие черты лица. Голубые глаза - редкий оттенок, переданный мастером с удивительной точностью, будто он видел их сам. Лёгкая полуулыбка, спокойная и чуть печальная. И на запястье - браслет. Золотой, с выбитыми знаками. Художник прорисовал его с особой тщательностью, даже герб различим.
Принцесса Шэньянская.
Никита усмехнулся - сам не зная чему: то ли совпадению, то ли собственной предсказуемости. Он взял портрет в руки и стал разглядывать, медленно водя взглядом по лицу. Та самая. Коричневые волосы со светлыми концами. Голубые глаза. Браслет. Всё сходилось.
За спиной тихо раздвинулась бумажная перегородка.
- Ой, - сказала мать.
Никита вздрогнул и резко обернулся. В проёме стояли оба - мать и отец. Мать держалась за плечо отца, и оба смотрели на портрет в руках сына с живейшим любопытством.
- Это кто же такая? - спросила мать ласково, но с той особой материнской цепкостью, от которой не укрыться. - Девушка-то? Хорошенькая какая.
- Да так... - Никита попытался положить портрет обратно на стол, но вышло неловко. - Никто.
- Как это «никто»? - поднял бровь отец и шагнул в комнату. - «Никто» на портретах не бывают. «Никто» - они на улице ходят. А эту ты вон как разглядываешь.
- Я не разглядываю. Я просто... Там бардак на столе, матушка, вы что-то искали? И я увидел...
- Ага, - сказала мать и переглянулась с отцом тем самым взглядом. - Увидел он. И усмехнулся. И в руки взял. И разглядывал.
- Матушка...
- А одежда на ней шэньянская, - заметил отец, прищурившись. - И браслет какой-то... с гербом, что ли?
Никита открыл рот, закрыл, снова открыл:
- Это просто старый портрет. Из архива. Я его для работы взял. Документы сверять.
- Для работы, - повторила мать и покивала с таким видом, будто он только что во всём признался. - Для работы, значит, портреты красивых девушек разглядывают. По ночам. При светильнике.
- Матушка!
- Мы не мешаем, - быстро сказал отец, взял жену за локоть и потянул обратно к перегородке. - Ты работай, сын. Работа - это важно. Особенно такая работа.
Он хмыкнул. Мать тихо засмеялась. Перегородка задвинулась.
Никита остался стоять посреди комнаты с портретом в руках, чувствуя, как горят уши. С той стороны перегородки доносился приглушённый шёпот - мать что-то быстро говорила отцу, и оба пересмеивались.
Он вздохнул, посмотрел на портрет и тихо сказал, обращаясь к нарисованной девушке:
- Ну вот. Теперь они тебя уже сватают. Поздравляю.
Принцесса на портрете смотрела на него всё с той же спокойной полуулыбкой. И молчала. Что, пожалуй, было к лучшему.
-------------------
На данный момент у меня уже написано 25 глав 😅
Нужно определиться с их выпуском.