Глава 7.
Спала она плохо. Не спала почти - проваливалась в короткое, рваное забытьё, из которого выныривала с колотящимся сердцем и сухим горлом. Перед глазами мелькали обрывки: храм, пепел, алые глаза, лицо отца - спокойное, почти умиротворённое - за секунду до того, как его душа была поглощена чёрной дымкой. И ещё - лицо лекаря. Молодое, открытое, с внимательными глазами и руками, которые не причиняли боли.
Она просыпалась трижды за ночь. Первый раз - от боли в плече, старый шрам горел огнём. Второй - от собственного крика, который застрял в горле и не вырвался наружу. Третий - от тишины. Слишком густой, слишком плотной, как та тьма в темнице, что была не отсутствием света, а вещью.
А когда открыла глаза в четвёртый раз, за окном уже серел рассвет.
Кира медленно, превозмогая боль, приподнялась на руках. Движение отозвалось тупой вспышкой в животе - там, куда пришёлся его удар. Но она не застонала. Не доставила бы ему такого удовольствия, даже если бы он был в другом конце дворца.
Но он был не в другом конце.
Мусим сидел в кресле напротив её кровати.
Кресло было дорогим - из тёмного резного дерева, с высокой спинкой и подлокотниками в виде драконьих голов. Он сидел в нём, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё. Просто смотрел. Алыми глазами, которые в полумраке рассвета казались двумя тлеющими углями. На нём была всё та же чёрная мантия с вышитыми драконами, но без верхнего церемониального слоя - только нижний шёлк, небрежно запахнутый на груди. Будто он провёл здесь всю ночь. Будто не спал.
И он был явно недоволен.
- Давно сидишь? - спросила Кира. Голос был хриплым со сна, но она не стала его прочищать.
- Достаточно, - ответил он ровно.
- И как зрелище?
- Занимательное. Ты разговариваешь во сне.
Кира напряглась, но не показала этого.
- И что же я говорю?
- Зовёшь отца, - Мусим чуть склонил голову набок, и в этом движении было что-то змеиное. - И ещё кого-то. Не меня.
- А ты надеялся?
Он усмехнулся. Медленно, одними уголками губ. Усмешка вышла холодной, как лезвие.
И Кира усмехнулась в ответ. Так же. Зеркально.
Несколько секунд они смотрели друг на друга - пленница и император, жертва и палач, - и воздух между ними потрескивал от напряжения. Две усмешки. Два вызова. Два человека, каждый из которых отказывался уступать.
Первым отвёл взгляд он. Не потому, что сдался, - просто перешёл к делу.
- Твой лекарь, - произнёс Мусим, и голос его стал ниже, опаснее. - Вчера он был дерзок. Очень дерзок.
Кира выпрямилась на подушках. Боль в животе снова напомнила о себе, но она не обратила на неё внимания.
- Он спас мне жизнь.
- Он смотрел на тебя, - отрезал Мусим. - Слишком долго. Слишком пристально. Слишком...
- По-человечески?
- Слишком.
Он поднялся с кресла - одним плавным, хищным движением. Мантия скользнула по полу, когда он сделал шаг к кровати. Потом ещё один.
- Ты знаешь, что бывает с теми, кто смотрит на то, что принадлежит мне? - спросил он тихо.
- Я тебе не принадлежу.
- Это спорный вопрос, птичка. Но сейчас речь не о тебе. Речь о нём.
Кира сжала кулаки под одеялом. Она знала этот тон. Слышала его раньше - там, в будущем, когда он стоял над телом её отца и говорил: «Пойдём со мной». Тогда это был голос существа, которое не сомневается в своей власти. Теперь - голос существа, которое приняло решение.
- Что ты намерен делать с лекарем?
Она задала вопрос прямо. Без увиливаний. Без мольбы. Просто вопрос - твёрдый, как камень.
Мусим посмотрел ей в глаза.
- Ты сама знаешь.
Два слова. Простых. Необратимых.
Кира почувствовала, как внутри что-то оборвалось - тонкая нить, которая связывала её с надеждой, что он может быть другим. Что мальчик, которого она когда-то закрыла собой, ещё жив где-то под чёрной мантией и алыми глазами. Что он не совсем чудовище.
Оборвалось.
- Нет, - сказала она.
- Что «нет»?
- Ты не убьёшь его.
Мусим рассмеялся. Это был негромкий, горький смех - без радости, без веселья. Так смеются люди, которые уже не ждут от мира ничего хорошего.
- И кто же меня остановит? Ты?
- Я.
Она произнесла это слово так, будто оно весило больше, чем всё золото ТайФэнь. И он услышал этот вес.
Смех оборвался.
Мусим шагнул ближе. Ещё ближе. Теперь он стоял у самого края кровати, возвышаясь над ней, и алые глаза горели так ярко, что было больно смотреть.
- Ты, - повторил он низко, почти шёпотом. - Ты, которая едва может сидеть. Ты, у которой нет ни оружия, ни союзников, ни свободы. Ты остановишь меня?
- Да.
- Как?
Кира не ответила. Она не знала как. Знала только, что не позволит. Что этот мальчик с печатью прадеда на груди, этот лекарь, который смотрел на неё не как на вещь, а как на человека, - он не умрёт. Не из-за неё. Хватит с неё смертей.
Мусим смотрел на неё долго. Потом вдруг наклонился.
Одним движением он оказался совсем рядом - так близко, что она почувствовала запах сандала и крови, исходящий от его одежды. Его руки легли на её плечи - не грубо, но крепко, не давая отстраниться. А потом он притянул её к себе.
Это не было объятием любовника. Это было объятие тюремщика - того, кто хочет, чтобы ты ни на секунду не забывала, в чьей ты власти.
Его губы оказались у самого её уха. Дыхание обожгло кожу.
- Двадцать третье число, - прошептал он. Голос был низким, бархатным, почти интимным. - Час Крысы. Запомни это число, птичка. Запомни этот час. Потому что именно тогда твой лекарь перестанет дышать.
Кира замерла. Всё внутри похолодело.
- Ты чудовище, - прошептала она.
- Да, - ответил он ей в самое ухо. - А ты только сейчас это поняла?
Он отстранился - медленно, нехотя, будто разрывая какое-то тёмное удовольствие. Выпрямился во весь рост. Посмотрел на неё сверху вниз, и на губах его играла та самая усмешка - властная, жестокая, но почему-то, где-то в самой глубине алых глаз, пряталась не то боль, не то что-то ещё.
- Двадцать третье. Час Крысы, - повторил он уже громче. - У тебя есть время попрощаться, птичка. Используй его с умом.
Он развернулся и пошёл к двери. Чёрная мантия волочилась следом, как траурный шлейф.
У самого порога остановился.
- И не надейся, что я передумаю. Я не передумываю.
- Я знаю, - ответила Кира.
Она дождалась, пока его шаги стихнут в коридоре, и только тогда позволила себе опуститься обратно на подушки. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Но в голове было ясно - яснее, чем когда-либо.
Двадцать третье число. Час Крысы.
Она запомнила. И уже начала считать.