Чернобыль// Соседка// Паша

Пикап охотников наконец доехал до Припяти — и город будто сам выдохнул в лицо сырым, горьким холодом,а воздух вокруг пах ржавчиной и пылью, будто время здесь не просто остановилось, а истлело.

На заднем сиденье Настя склонилась над Лёшей, её пальцы дрожали, но движения оставались чёткими — она обрабатывала рану от пули, которая лишь скользнула по телу Горелова, оставив длинную, злую полосу.

— Я точно не сдохну? — хрипло спросил Лёша, пытаясь пошутить, но в голосе слышалась настоящая тревога.

— Это даже не сквозное, а касательное, — твёрдо ответила Настя, стараясь звучать уверенно. — Я у этих козлов антибиотики в сумке нашла. Сейчас укол тебе сделаем — и всё норм будет.

— В жопень?

— В неё, родимую, — буркнула Настя, и уголки её губ дрогнули в короткой, нервной усмешке.

Лёха закатил глаза, но в этом жесте не было злости — скорее облегчение, что кто‑то знает, что делать.

На переднем сиденье Алина вела пикап, её пальцы крепко сжимали руль, будто он был единственной вещью, которая не разваливалась в этом городе. Рядом с ней Гоша рылся в найденном планшете, экран тускло светился в полумраке, подчёркивая резкие тени на его лице. Он искал хоть что‑то про Антонову, но кроме фотографий Ани, ничего не было.

— Ещё есть странные записи, — добавил он, водя пальцем по экрану. — Ну вот, например: «Помимо абсолютного внешнего сходства фантом обладает полной информацией, которой обладал человек, но не способен делать логических выводов».

— Ясно, это никак не поможет нам их найти, — резко перебил его Паша. Его голос звучал глухо, будто слова застревали где‑то в горле. Он смотрел вперёд, в темноту, будто надеялся выцепить из неё силуэт Ани или угнанную «Волгу».

Они ехали так очень долго, пока небо не стало наливаться густой синевой, а затем и вовсе почернело. Сумерки в Припяти были особенными — они не смягчали очертания, а делали их резче, будто город специально выставлял напоказ свои раны.

Когда Настя накрыла спящего Лёшу одеялом, она устало повернулась к Паше и Алине. Её плечи опустились, а в глазах читалась такая усталость, что казалось, она вот‑вот просто упадёт и уснёт прямо здесь.

— Паш, меня вырубает уже, — тихо сказала она, помотав головой. — Я, конечно, волнуюсь за Аньку, но... — она не договорила, но и так всё было понятно.

— Да и меня, честно сказать, крутить эту баранку бестолку порядком достало, — нехотя призналась Алина, стукнув ладонью по рулю. Звук получился неожиданно громким в тесном салоне.

— Давай я сяду, ты поспишь, вон рядом с Лёхой ляжешь, — настойчиво предложил Паша.

— Спасибо, но мне и тут неплохо, — фыркнула Алина и чуть прибавила газу, будто хотела заглушить любые попытки её переубедить.

Паша задумался. В голове крутились одни и те же мысли: они ищут Аню уже целый день. Если бы она была здесь, то давно бы объявилась или подала сигнал. Значит, либо её тут никогда не было, либо она уехала. Но почему? Что заставило её бросить их вот так, без объяснений?

Из раздумий его вывела Настя, снова окликнув по имени. Решение надо было принимать быстро, и Паша, тяжело вздохнув, наконец произнёс:
— Да, Настюх, ты права. Её тут нет. Надо валить...

— Наконец‑то здравые мысли посетили твою голову, — выдохнула Алина, и в её голосе слышалось столько облегчения, что даже Паша не стал огрызаться. Он лишь чуть прищурил глаза — Алина явно нарывалась, но понимала, что сейчас не время для ссор.

И тут вдруг Гоша резко выпрямился, будто его ударило током.
— Алин, стой! Там моя машина! — воскликнул он.

Алина резко нажала на тормоз. Пикап дёрнулся и замер возле шестнадцатиэтажки, сразу за «Волгой». Машина стояла, будто забытая, с незаглушённым мотором, и её тихий рокот казался почти живым в этой мёртвой тишине.

Ребята пристально смотрели на автомобиль, пытаясь разглядеть в тёмных окнах хоть какой‑то намёк на Аню.

— Вроде пустая, — осторожно сказал Паша, будто боялся спугнуть даже эту хрупкую надежду.

— Может, она спит там? — Гоша выглядел не столько обеспокоенным, сколько разозлённым. Будто если Аня просто уснула, это было бы даже хуже, чем если бы её похитили.

— Ну конечно. Отъехала подальше поспать, — фыркнул проснувшийся Лёша, поморщившись от боли в плече.

— Если она поехала, значит, на то была причина, — как всегда, встала на защиту подруги Настя.

— Ну да, и вряд ли это ПМС, — съязвил Лёха.

— В любом случае надо проверить, — сказала я и потянулась к стволу, но Паша опередил меня. Он уже держал оружие наготове. Выйдя из пикапа, он осторожно, шаг за шагом, подошёл к «Волге». Каждый его шаг отдавался в тишине, как удар сердца.

Убедившись, что в машине никого нет, он заглушил мотор и махнул ребятам:
— Пусто.

Препарированная возле многоквартирного дома машина могла свидетельствовать только об одном — Антонова точно находилась в этом доме. И теперь у них не оставалось выбора.

Но это решение совсем не нравилось Гоше.
— Эй, ребят! Ребят! Давайте мы просто сейчас позвоним в полицию и просто уедем! — почти кричал он, будто пытался убедить не столько их, сколько себя. — Нахрен они нам вообще нужны?

— Да всё, заткнись и пошли, — бросила я, нахмурившись, и первой рванула к подъезду. Дверь со скрипом поддалась, впуская нас в темноту.

— Не пойду я никуда, — упрямо повторил Гоша, застыв у порога, будто земля под ним стала раскалённой.

— Гош, пойдём, — мягко сказала Настя, но даже её голос звучал натянуто. Терпение у всех было на исходе.

— Не пойду я никуда! — снова выкрикнул Петрищев.

— Гош, да что ты всё время ноешь? — не выдержала Мадышева. — Ты всего боишься, нельзя же так!

— Отстань!

— Из‑за того, что ты в прошлый раз чуть не ссыканул, ребята чуть...

— Да! — Гоша перебил Настю, шагнув к ним, его лицо исказилось от смеси стыда и злости. — Да, я трус! Да, я всего боюсь! Да, я чмо, скотина и урод! Поэтому всё... Вы извините меня, что я вам с машиной решил помочь! Вы извините, что, когда я в ментовке сидел из‑за вашей травы, я ни слова про вас не сказал!

Тишина, которая повисла после этих слов, была тяжелее любого крика. Никто не знал, что сказать. Парни неловко переглянулись, а Настя застыла, будто её ударили. Она не хотела ранить его, просто сорвалась.

— Гош, извини... Психанула, — наконец тихо произнесла она.

Гоша лишь коротко кивнул, не поднимая глаз.

После этого компания всё‑таки приняла решение зайти в дом.

— Всё,поистерил? Теперь можно и за Алиной в погоню бросится — Горелов с презрением посмотрел на Петрищева и уверенно шагнул к двери.

Они поднимались по тёмной лестнице в неосвещённом подъезде. Ступени скрипели под ногами, а каждый шаг отдавался эхом, будто дом слушал их и смеялся про себя. На улице уже стемнело, и в подъезде было так темно, что не видно было даже собственной руки перед лицом. Кто‑то споткнулся о кусок бетона, кто‑то тихо выругался.

— Чернобыль — это последнее место по вероятности, где бы я мог оказаться прямо сейчас, — спокойно произнёс Гоша, будто пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией.

— А первое? — спросила Настя, стараясь тоже хоть как‑то разбавить эту давящую тишину.

— Гей‑клуб, — усмехнулся Лёша, отвечая за Петрищева. И тут же получил толчок в спину.

Толчок пришёлся прямо в рану. Лёша резко втянул воздух, его лицо исказилось от боли, а в глазах мелькнула злость.

— Турция — проигнорировав подкол
Горелова ответил парень — Мы с родителями в Турцию собирались.

И снова наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и скрипом ступеней. Они шли дальше, вглубь дома, который будто ждал их, раскрыв свои тёмные коридоры, как пасть.

***

Я шла по лестнице и тихо, но яростно ругалась на эту проклятую темноту — ступени будто нарочно подставляли мне подножки, а каждый скрип под ногой отдавался где‑то в груди противным холодком. В подъезде пахло сыростью и пылью, и этот запах будто въедался в кожу, делая всё ещё более нереальным.

— Да чтоб тебя... — прошипела я, когда снова споткнулась о какой‑то обломок бетона. Пальцы вцепились в перила, будто они могли удержать меня не только от падения, но и от всего этого безумия.

Мы вчера уже заходили в одну квартиру на этом этаже — кажется, она принадлежала семье Антоновой. Дверь тогда была чуть приоткрыта, будто дом сам звал нас внутрь, обещая ответы. Сейчас она стояла так же, только казалась ещё более зловещей.

Не раздумывая, я толкнула дверь. Та со скрипом поддалась, впуская меня в полумрак комнаты. Глаза ещё не успели привыкнуть к темноте, когда я врезалась взглядом в фигуру у окна — и тут же поняла: это Аня. Она стояла, будто застывшая, неестественно бледная, с тёмными кругами под глазами, но я не успела толком это заметить. Потому что она заговорила раньше, чем я успела хоть что‑то сказать.

— Где Паша? Почему ты здесь?! — её голос прозвучал резко, почти злобно, будто я была виновата в том, что вообще появилась.

Я фыркнула, пытаясь спрятать за этой насмешкой ту странную тяжесть, которая вдруг навалилась на плечи.

— Ребята на улице, тебя все, козу, ищут, а ты тут прохлаждаешься, — бросила я, стараясь звучать максимально безразлично. — Пошли. Хватит уже прятаться.

— Нет! — она почти выкрикнула это, и в голосе прозвучала такая паника, что на секунду мне даже стало не по себе. — Я не спущусь, пока за мной не придёт Паша. Мне нужно ему кое‑что важное рассказать.

— Внизу и расскажешь, нам всем интересно будет послушать, — съязвила я и шагнула к ней, чтобы схватить за руку и просто утащить отсюда. Но не успела.

— Не трогай меня! — Аня вдруг закричала, отскакивая в сторону, будто моё прикосновение могло её обжечь. Её глаза были расширены, в них плескался настоящий ужас.

— Ты чё, рехнулась? Ну и сиди тут, дура конченная, а мы домой поедем, — слова вылетели сами, жёсткие, злые, как осколки стекла. Я хотела уйти, просто развернуться и сбежать из этой квартиры, из этого дома, из этого города.

Она снова начала что‑то кричать, пыталась заставить меня позвать Пашу, тянула ко мне руки, будто хотела удержать. Но я уже сделала шаг к выходу.

— Алина, стой! — её голос вдруг сломался, стал тонким и дрожащим. — Я просто сильно переживаю, пожалуйста, стой...

Я замерла. Не потому, что хотела её слушать, а потому, что этот плач ударил куда‑то под рёбра, туда, где я старалась ничего не чувствовать. Медленно, неохотно, я повернулась обратно.

— За кого ты переживаешь? Куда ты вляпалась? — спросила я, скрестив руки на груди, будто эта поза могла защитить меня от всего, что она сейчас скажет. Внутри всё кричало: «Не слушай, уходи!», но ноги будто приросли к полу.

— Я переживаю за Пашу и наши отношения! — выпалила она, и от этих слов у меня внутри что‑то оборвалось. — Он любит меня, а я его.

— Зачем ты мне это говоришь?! — ногти впились в ладони, но голос остался ровным, почти ледяным. Я не хотела, чтобы она видела, как эти слова меня ранят.

— Чтобы ты отступила, оставила его мне! Он любит меня и поцеловал тогда по любви, — Аня снова заплакала, её плечи вздрагивали, а слова лились потоком, будто она пыталась залить ими всю ту пустоту, которая между нами образовалась.

Я отступила на шаг, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. Перед глазами пронеслись все моменты с Пашей: как он впервые появился в моей жизни, когда спас меня от насильника на той вечеринке; как пришёл ко мне в квартиру и буквально заставил поехать с ними в эту дыру; как всегда будто искал моего общества, был рядом... Или это я всегда крутилась возле него? Я цеплялась за эти воспоминания, как за спасательный круг, но они рассыпались в пальцах, оставляя только горькое послевкусие сомнений.

«Может, он и правда любит её», — эта мысль ударила больнее любого кулака. И вдруг мне показалось, что, возможно, стоит оставить Вершинина в покое. Не ради Антоновой, а ради его счастья — пусть даже и с ней.

— Хорошо, я позову его, — ответила я холодно, не глядя на Аню. Слова прозвучали чужими, будто их произнёс кто‑то другой.

И я ушла. Просто развернулась и пошла прочь, не дожидаясь её ответа. Бежала по ступенькам, перескакивая через две, будто надеялась, что скорость поможет убежать от того, что сейчас творилось у меня внутри. Но слёзы всё равно лились рекой, обжигая щёки, и каждый всхлип отдавался в груди тупой, ноющей болью.

— Твою мать... Ну как же так... — шептала я себе под нос, сжимая кулаки до побеления костяшек. Было больно. Очень больно. Я действительно привязалась к Паше. А слово «влюбилась» я просто не позволяла себе произнести — оно звучало слишком страшно, слишком окончательно. И сейчас оно наконец прорвалось сквозь все барьеры, оставляя после себя только пустоту.

***

Ребята рассыпались по квартире, будто стая встревоженных птиц, каждый тянулся к своему углу, надеясь выцепить хоть какую‑то зацепку в этой застывшей тишине. Пыль висела в воздухе плотными клубами, оседая на плечах, скрипела на зубах, и от этого всё казалось ещё более безнадёжным.

Мадышева присела на край старого, рассохшегося комода, провела пальцем по крышке — на коже остался тёмный след. Она нахмурилась, будто эта грязь могла ей что‑то подсказать.

— Это очень странно. Зачем они вообще в этот дом вернулись? — произнесла она, скорее себе, чем остальным. Её голос прозвучал непривычно тихо, будто квартира не терпела громких звуков.

— Это Аниной семьи квартира, они жили тут когда‑то давно, — спокойно ответил Паша, стоя у окна. Он смотрел на улицу, будто надеялся увидеть там ответы, а не только пустые дворы и покосившиеся качели.

— Что? — переспросил Лёша, резко повернувшись. Его лицо исказилось от удивления. — А почему ты ничего не рассказал?

— Вы не спрашивали, — коротко бросил Паша и вышел из квартиры, не дожидаясь новых вопросов. Ему было не до объяснений. Алина рванула сюда так смело, будто вообще ничего не боялась, а теперь словно растворилась в этих стенах. Они до сих пор не встретились, и эта мысль колола где‑то под рёбрами. А вдруг с ней что‑то случилось?

Он быстро спустился по лестнице, прислушиваясь к каждому скрипу, к каждому шороху, будто звук мог выдать её местоположение. Ребята последовали за ним. И тут Лёха, остановившись  у подъезда, тихо сказал:

— Твоя нашлась, — и кивнул в сторону «Волги».

Паша резко обернулся. На капоте «Волги», повернувшись спиной ко всем, сидела Алина. Её плечи были напряжены, будто она пыталась стать меньше, незаметнее, слиться с металлом машины.

Настя первой бросилась к ней, её шаги звучали громко и отчаянно.

— Ты чего? Не за Аньку же переживаешь? — спросила она, заметив красные глаза девушки , пытаясь говорить легко, но в голосе слышалась тревога. Она обняла Алину, прижимая к себе, будто хотела передать ей хоть немного своего тепла. Алина снова всхлипнула, но тут же резко выпрямилась, яростно смахнув остатки слёз.

— Она там, в квартире, — ответила девушка хриплым, надтреснутым голосом, будто каждое слово царапало горло.

— В какой квартире? — тут же уточнил Паша, подходя ближе.

Алина сжала зубы, будто пыталась удержать внутри ещё одну волну слёз, и сквозь сцепленные зубы произнесла:

— В квартире Антоновых. Мы вчера в ней были.

Ей снова захотелось расплакаться, когда она увидела Пашу. Он шагнул к ней уверенно, спокойно, будто знал, что делать с любой бедой. И в этот момент её накрыло с новой силой: Аня права, он любит её, переживает за неё, а Алина ему не нужна... Эта мысль обожгла, как открытая рана.

Лёха подошёл следом, его лицо было непривычно серьёзным. Видеть Ефремову такой — сломленной, тихой — ему было тяжело.

— Ты в порядке? Выглядишь так себе... — осторожно произнёс он, будто боялся спугнуть её резким словом.

Гоша тоже не отставал, его голос дрожал от волнения:

— Ты её видела? Почему она не спустилась с тобой?

Алина снова запнулась, язык будто прилип к нёбу. Ей было невыносимо произносить эти слова.

— Она попросила позвать Па... Вершинина, — наконец выдавила она, специально заменив имя на фамилию, чтобы хоть как‑то приглушить ту боль, что вспыхивала при звуке его имени. — Ей надо рассказать ему что‑то важное...

— Почему именно я? — глухо спросил Паша. В его глазах читалось растерянное недоумение, но ещё там была тревога — он видел, как сильно Алину что‑то ранило, и это пугало его больше любых охотников, любых призраков этого города. Ему хотелось обнять её, спрятать от всего, но он чувствовал, что сейчас любое неверное движение может её сломать.

— Она... — начала Ефремова, но слова застряли в горле, словно острые осколки. Говорить было больно, каждый слог отдавался внутри тупой, ноющей болью.

Вершинин взглянул на Настю. Та, не говоря ни слова, всё поняла по его глазам. Она тихо кивнула и отошла к ребятам, увлекая их за собой. Они молча отошли в сторону, давая Паше и Алине хоть немного пространства, чтобы выговориться.

— Алин, что случилось? Что она тебе наговорила? — Паша подошёл вплотную, осторожно взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. По её щеке скатилась одинокая слеза, и этого оказалось достаточно. Вершинин больше не мог держаться на расстоянии. Он крепко прижал Алину к себе, обнимая так, будто хотел забрать себе всю её боль, всю эту тяжесть, что давила на её плечи.

Она уткнулась ему в грудь, снова заплакала, но уже не так отчаянно, а скорее устало, будто слёзы наконец‑то смыли часть напряжения. Алина обнимала его в ответ, цепляясь за его куртку, как за единственный островок реальности в этом безумном, разваливающемся на части мире.

— Наконец-то, — довольно протянул Лёха, расплываясь в широкой ухмылке, и тут же получил шутливый тычок от Гоши — тот закатил глаза и махнул рукой, будто пытался отогнать нелепую реплику, как назойливую муху.

— Да подождите вы, это ещё не всё, — твёрдо встряла Настя, нахмурившись и по очереди сверля парней взглядом. В её голосе звучала странная уверенность, будто она заранее знала, что развязка будет не такой простой. — Не надо тут свои шуточки кидать, пока не дослушаете.

Алина, понемногу приходя в себя, глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и выпалила, глядя куда-то чуть мимо Паши, но потом всё-таки заставила себя встретиться с ним глазами:

— Она просила, чтобы я привела тебя, потому что ты ей очень важен... и она тебе тоже. И ещё... — голос чуть дрогнул, но девушка упрямо продолжила, — просила, чтобы я не мешала вам строить отношения.

Паша резко нахмурился, и в этом взгляде было столько недовольства, что даже воздух будто стал холоднее.

— Чё, какие отношения? Она с ума сошла? — процедил он, не сводя глаз с Алины, будто хотел прочесть в её лице подтверждение, что всё это какая-то нелепая ошибка.

— Видимо, после того поцелуя она решила, что вы теперь... пара, — тихо, почти шёпотом, добавила Алина и попыталась чуть отодвинуться, чтобы снова спрятать эту уязвимость за привычной бравадой. Но Паша не дал ей отстраниться. Он притянул ее ближе, хотя казалось уже некуда, поймал её взгляд и вдруг поцеловал — страстно, горячо, так, будто сдерживал это слишком долго и теперь не мог больше ни секунды ждать.

На мгновение Алина замерла, растерявшись, а потом ответила — так же смело, отчаянно, будто хотела доказать себе и ему, что она здесь, настоящая, живая среди всей этой чернобыльской пустоты.

— Ну я же говорила! — не удержалась Настя и всплеснула руками, сияя, как ребёнок, которому наконец-то подарили давно обещанную игрушку.

— Цыц, — одновременно покосились на неё Гоша и Лёха, но в их взглядах уже не было злости — только весёлое раздражение. Они дождались, пока парочка наконец отстранится, и только тогда подошли ближе.

— Ну хватит уже, — смеясь, бросила Настя, качая головой, но в глазах у неё стояли счастливые искорки.

— Да, успеете ещё сожрать друг друга, — подхватил Лёха с привычной наглой ухмылкой, но тут же подмигнул, чтобы было ясно: он рад за них.

— А вы чё, завидуете? — хихикнула Алина, прижимаясь к Паше, довольная, словно мартовская кошка, которая наконец-то добралась до тёплого подоконника. Её плечи расслабились, а в голосе снова зазвучали озорные нотки.

— А чё нам завидовать, мы и сами так можем, да, Настюх? — и, не дожидаясь ответа, Лёха резко притянул Настю к себе и поцеловал — горячо, уверенно, будто бросал вызов всему этому мёртвому городу.

— Пощадите мои глаза, — театрально простонал Гоша, закрывая лицо обеими ладонями, но даже сквозь пальцы было видно, как уголки его губ ползут вверх.

И тут вся компания расхохоталась — громко, искренне, до слёз, будто этот смех мог смыть с них всю усталость, страх и боль последних дней. Даже Припять, казалось, на мгновение перестала быть такой зловещей, будто признала: здесь ещё есть жизнь, есть дружба, есть любовь — и ничто не сможет это забрать.

И вдруг ребята услышали с окна голос Ани — резкий, срывающийся, будто она цеплялась за него из последних сил:

— Паша! Эй, ребята!

Паша вскинул голову, вглядываясь в тёмный проём окна на этаж выше. В груди что-то дёрнулось — не то тревога, не то раздражение.

— Аня? — крикнул он, голос прозвучал грубее, чем хотелось. — Ты что там забыла? Слезай оттуда!

— Помогите! Я не могу! — донёсся её ответ, тонкий и дрожащий, как натянутая струна.

— Так, Лёх, давай со мной. Это на этаж выше. Мы быстро, — Паша уже развернулся, готовый рвануть к подъезду, но тут же остановился, будто споткнулся о собственный вопрос. — Стоп! А где она?

И правда — в окне никого не было. Ни силуэта, ни движения, только чёрная пустота, похожая на насмешку. Аня исчезла, будто её там и не было вовсе, словно она была не человеком, а тенью, которую сдуло первым же порывом ветра.

— Вы оставайтесь здесь! Перекиньте вещи и бензин с этого джипа в наши канистры, — скомандовал Паша, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно прорывалась спешка.

— Ну уж нет, я тебя одного к этой дуре не пущу, — резко бросила Алина, скрестив руки на груди. Её глаза горели упрямством, а в каждом движении читалось: «Даже не пытайся меня оставить».

— А я там для чего, по-твоему? Не переживай, я прослежу, чтобы она к нему свои шаловливые пальчики не тянула, — хмыкнул Лёха, подмигнув Алине, и в этом жесте было столько привычной бравады, что даже воздух будто стал чуть легче.

— Так, спасибо, братишка, но я и сам к себе никого не подпущу, — Паша улыбнулся Алине, и она наконец чуть расслабила плечи, хотя в глазах всё ещё плескалась тревога. — Всё будет нормально.

Ефремова ещё секунду помедлила, будто хотела сказать что-то ещё, но потом просто кивнула. И, оставшись с Настей и Гошей, они принялись переливать бензин в канистры и таскать из пикапа всё, что могло пригодиться: аптечку, верёвку, фонарик, пару бутылок воды — каждая мелочь сейчас казалась жизненно важной.

***

Тем временем Паша и Лёха взлетели по лестнице, перепрыгивая через ступени, будто боялись опоздать к чему-то, чего и сами не понимали. Они ворвались в квартиру, где только что видели Аню, и замерли на пороге, вдыхая затхлый воздух, пропитанный пылью и чем-то кислым, будто само пространство здесь было больным.

Они обошли все комнаты — одну за другой, дёргая дверцы шкафов, заглядывая за обвалившиеся куски гипсокартона, в тёмные углы, где тени казались слишком плотными, чтобы быть просто тенями. Но Ани нигде не было. Квартира была пуста, будто её крик был просто эхом, которое дом решил подбросить им, чтобы посмеяться.

Паша остановился посреди комнаты, сжав кулаки, и тихо выругался себе под нос. Лёха подошёл к окну, выглянул наружу, будто надеялся увидеть её где-то внизу, но там была только серая пустота двора и ржавые качели, застывшие в нелепом поклоне.

Подумав о том, что они могли ошибиться этажом или квартирой, парни подошли к входной двери, собираясь проверить соседние помещения. И тут дверь резко распахнулась.

На пороге стоял Гоша — бледный, с растрёпанными волосами, будто он бежал сюда, не разбирая дороги. Паша и Лёша вздрогнули, не ожидая его увидеть, и на секунду все трое застыли, глядя друг на друга, как люди, которые внезапно поняли, что говорят на разных языках, но отчаянно пытаются друг друга услышать.

— Блин, очконойт! Я чуть личину экстренно не отложил! — выдохнул Лёха, прижимая руку к груди, будто хотел унять бешено колотившееся сердце.

А вот сам Гоша и правда выглядел странно: глаза чуть расширены, пальцы подрагивают, будто он только что пробежал три лестничных пролёта на одном дыхании, а теперь не может вытолкнуть из себя слова.

— Гош, чё стряслось? — спросил Паша, вглядываясь в его лицо, пытаясь прочесть хоть что-то кроме паники.

— Скорее в подвал! Там Настюха что-то нашла! — выпалил Гоша, мотнув головой в сторону лестницы.

— А где Алинка? — тут же спросил Вершинин, и в груди снова дёрнуло: будто и без того мало проблем, а тут ещё и Алина где-то там, одна.

— С Алиной всё норм, она с канистрами возится, — быстро бросил Гоша. — Настя вдруг голос услышала, прямо оттуда, из подвала... Я подумал, надо сразу вам сказать...

И они втроём рванули вниз по лестнице, перескакивая через ступени, будто боялись опоздать на что-то страшное.

В подвале пахло сыростью, гнилью и чем-то металлическим, будто сама земля здесь была отравлена. Воздух был густым, липким, он оседал в лёгких, мешая дышать.

Настя стояла посреди полутёмного помещения, освещая фонариком пространство перед собой. Луч дрожал вместе с её рукой.

— Я слышала ее голос! — заявила она, чуть повысив голос, будто хотела заглушить собственный страх.

— Уверена? — спокойно, но твёрдо спросил Паша.

— Конечно, я же не дура конченная! — огрызнулась Настя, и в её голосе прорвалась обида: ей хотелось, чтобы ей просто поверили, без этих вечных «а вдруг показалось».

— Так, сейчас тихо! Давайте послушаем, — скомандовал Паша, поднимая руку.

На несколько секунд в подвале повисла такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода — кап-кап, будто отсчитывала секунды до чего-то неизбежного.

— Затихло какое-то время назад, — тихо сказала Настя, опуская фонарик.

— А откуда хоть? Оттуда или оттуда? — Лёша махнул стволом сначала вправо, потом влево, очерчивая два тёмных коридора, уходивших в глубь подвала. В каждом из них пряталась своя тьма, и ни одна не выглядела дружелюбной.

— Не знаю, не разобрала... — призналась Настя, и голос её дрогнул.

Ребята начали медленно обходить помещение, стараясь не шуметь, но каждый шаг отдавался эхом, будто дом подслушивал их и смеялся про себя.

Внезапно Паша замер. Его фонарик выхватил из темноты одну из бетонных колонн — и то, что он увидел, заставило его замереть.

— Ничё себе, она в воздухе висит, — тихо произнёс Гоша, будто боялся спугнуть это невозможное зрелище.

— Что это? — спросила Настя, подходя ближе и щурясь, словно если присмотреться, всё встанет на свои места.

— Не знаю, — ответил Вершинин, медленно обходя колонну. — Как будто её чем-то срезали... Ровно, чисто, будто лазером.

И вдруг все почувствовали это — лёгкий, едва уловимый толчок под ногами, который быстро перерос в настоящую дрожь. Дом застонал, будто просыпался от долгого сна, и этот звук был страшнее любого крика.

— Смотрите! Трещина появилась! — Паша резко направил луч фонарика на колонну. По бетону змеилась тонкая, но отчётливая линия, которая с каждой секундой становилась всё шире. — Вот чёрт... Из-за этой колонны дом рушится!

— Не может такого быть! — нервно выкрикнул Петрищев, отступая на шаг. — Ну не может он просто так взять и рухнуть!

— Хочешь остаться и проверить? — жёстко спросил Паша. — Так надо сразу обыскать подвал, найти Аню и валить отсюда.

Друзья разделились: Паша с Гошей пошли в одну сторону, осторожно ступая по бетонному полу, обходя куски арматуры и провалы, где плиты уже начали проседать. Лёша с Настей двинулись в противоположный конец подвала, где тьма казалась особенно густой, будто её можно было потрогать.

— А чё... она говорила-то? — спросил Лёша, пока они шли, стараясь говорить спокойно, чтобы хоть как-то заглушить эту давящую тишину.

— Кто? — переспросила Настя, не сразу поняв, о ком речь.

— Ну эта... Аня. Ну, точнее, её голос.

— Она говорила: «Помогите». Говорила: «Где вы? Мне страшно». Ну, что-то типа того... — Настя обхватила себя руками, будто пыталась удержать внутри ту дрожь, которая рвалась наружу.

Дойдя до конца коридора, они не нашли Ани. Только сломанные стулья, ржавые каркасы кроватей и прочий хлам, который пылился здесь лет двадцать, если не больше. Всё это выглядело так, будто жизнь ушла отсюда очень давно, и возвращаться не собиралась.

— Послушай, после всего, что с нами было, я уже реально ничему не удивляюсь, — сказал Лёша, пытаясь хоть как-то её успокоить. Он обернулся и замер.

Настя сидела на холодном бетоне, подтянув колени к груди. По её щекам катились слёзы, и она даже не пыталась их вытереть. Лёша видел её плачущей всего один раз — и тогда это была его вина. А сейчас он даже представить не мог, что могло довести её до такого состояния.

— Настюх? Ты чё? — он шагнул к ней, протянул руку, хотел коснуться её плеча, но она вдруг резко вскинула голову и крикнула:

— Не трогай!

Лёша отдёрнул руку, будто обжёгся.

Тогда он аккуратно присел перед ней на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Это чё ты? Из-за Аньки всё? — тихо спросил он. — Слушай, но Ботан тут прав: мы знаем ее всего ничего..

— Паша... — Настя подняла на него мокрые, красные глаза, и эти два слога прозвучали как приговор.

— Что Паша? — Лёшу вдруг сковало холодом. Чем больше она тянула, тем сильнее нарастала внутри него тёмная, тяжёлая волна гнева.

— Я не знала, как тебе это сказать... — тяжело выдохнула Настя, будто каждое слово давалось ей с болью. — В общем... когда ты... тебя на границе не было, мы вдвоём остались... И...

— Чё «и»? — голос Лёхи стал жёстким, почти чужим.

— И он приставать начал ко мне... Хватать стал... Целовать пытался... Ну... в общем... Он меня... трахнуть хотел...

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. Горелов застыл, не в силах поверить. Перед глазами всё поплыло, а в груди закипала такая ярость, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри.

— Чё?! — выдохнул он, и это слово прозвучало как удар. — Как? Он же мой лучший друг... Как он способен на такое?

Настя только опустила голову, пряча лицо в ладонях, и заплакала снова — тихо, безнадёжно, будто эти слёзы могли смыть всё то, что уже случилось. А Лёха стоял перед ней, сжимая и разжимая кулаки, и пытался удержать внутри эту бурю, которая грозила разорвать его на части.

***

Тем временем девчонки захлопнули багажник машины с глухим, уверенным стуком — будто поставили точку в короткой передышке. Настя толкнула Алину в плечо, хитро прищурившись, и хихикнула:

— Ну? И как целуется наш мистер «Вечный Контроль»?

Алина довольно заулыбалась, чуть покраснела, пряча взгляд, но не стала отнекиваться:

— Так, что крышу сносит.

— Да у тебя её и так не было, — фыркнул Гоша, защёлкивая крышку бензобака с таким видом, будто это был самый важный замок во всей Припяти. Он поставил пустую канистру на асфальт и вытер руки о джинсы, но в его шутке не было злости — скорее привычная бравада, чтобы не думать о том, как жутко вокруг.

И тут откуда-то с высоты раздался до жути знакомый голос:

— Насть... Настюх!

Настя резко выпрямилась, запрокинула голову, вглядываясь в тёмный силуэт на крыше. Сердце ёкнуло: голос был её, родной, но от этого становилось только страшнее.

— Что ты на крыше делаешь? — крикнула она раздражённо, но в голосе прорывалась тревога. — Что случилось? Ребята за тобой на пятый пошли! Спускайся!

— Я не могу! — донёсся в ответ тонкий, дрожащий голос. — Вы должны подняться и помочь мне!

— А больше ты ничего не хочешь?! — ядовито выплюнула Алина, но даже она не стала спорить долго: тревога уже висела в воздухе, как грозовая туча.

Они поднялись на крышу — ступени скрипели под ногами, будто дом не хотел пускать их выше. Ветер здесь был злее, он швырял волосы в лицо, забирался под куртки, холодил кожу.

На краю крыши, свесив ноги и держа в руке обломок антенны, сидела Аня. Она выглядела так, будто её выдернули из другого времени: бледная, с тёмными кругами под глазами, но в то же время странно собранная, будто внутри неё крутилась какая-то своя, непонятная остальным пружина. И она, казалось, должна была быть в той квартире на пятом этаже — а не здесь.

Она сидела, уставившись в пол, и будто не замечала, как к ней подошли друзья.

— Может, объяснишь, что происходит? — выдохнула Настя, всё ещё тяжело дыша после подъёма.

— Насть, я вам всё объясню. Только давайте дождёмся Пашу и Лёшу, — тихо ответила Аня, не поднимая глаз.

— Мы ждать никого не будем! Пошли вниз, быстро! Ребята там уже, наверно... Они из-за тебя по квартирам шарятся! — рявкнула Настя, теряя терпение.

— Ребят, я вам всё расскажу, только давайте дождёмся их здесь... — снова нервно попросила Аня, крепче сжимая в пальцах обломок антенны. Металл поблескивал в тусклом свете, как холодное обещание беды.

— Ты чё, с ума сошла, как этот подкастер?! — не выдержала Настя, всплеснув руками.

— Не подходите! — вдруг выкрикнула Аня, резко вскидывая руку с антенной. Её глаза расширились, в них плескался не просто страх — это был ужас, который уже не слушал разум.

Настя и Гоша замерли, не ожидая такой вспышки. Алина тоже застыла, сжав кулаки, будто пыталась удержать себя, чтобы не сорваться.

— Что с тобой? — тихо спросил Гоша, стараясь говорить спокойно, будто перед ним был дикий зверь, которого нельзя спугнуть резким движением.

— Это же мы... — добавил он, делая крошечный шаг вперёд, но тут же остановился, когда Аня снова взмахнула антенной.

— Я знаю, кто вы. Но вас я не обманете! — выкрикнула она, и в её голосе прозвучало что-то чужое, жёсткое, будто слова принадлежали не ей.

— Хорошо! — крикнул Гоша, поднимая руки, словно сдавался. — Мы стоим... Мы вернулись за тобой.

— Паша вернулся за тобой, — медленно, спокойно произнесла Настя, глядя прямо на Аню. В её голосе звучала такая твёрдость, что даже ветер, казалось, притих.

Алина фыркнула, но Настя ей подмигнула — мол, не дуйся, это брехня для общего блага.

— Хорошо... Кто мы тогда, по-твоему, такие? — осторожно спросил Гоша.

Аня подняла глаза, посмотрела на них так, будто видела сквозь кожу, сквозь кости, прямо в самую суть.

— Фантомы, — выдохнула она.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и острое, как осколок стекла.

Тогда терпение Алины лопнуло.

— Слушай сюда, швабра! Я не знаю, чем ты там закинулась, но...

— Не говорите как они! — перебила её Аня, почти крича. — Вы не они!

— Кто такие фантомы? — снова спросил Гоша, и в его голосе уже не было насмешки — только холодная, звенящая тревога.

— Это аномалия зоны, — объяснила Аня, будто наконец-то нашла слова, которые могли всё объяснить. — Копия человека со всеми его привычками, повадками, внешностью, голосом, характером... Зона создаёт их в замкнутом пространстве, в контуре — типа этого дома. И они не могут выйти за пределы этих контуров. Зона говорит через них. Она хотела, чтобы мы уехали, а мы остались...

Она сделала паузу, сглотнула, и в этом движении было столько страха, что даже Алина перестала злиться.

— Теперь поздно. Зона хочет нас убить!

— Зона хочет нас убить?! — эхом повторил Гоша, и его голос прозвучал странно — тонко, будто он сам не верил в то, что произносит.

И в тот момент, когда последнее слово ещё дрожало в воздухе, друзья почувствовали под ногами глухой, тяжёлый толчок. Дом вздрогнул, как живое существо, которому вонзили нож. Бетон застонал, где-то внизу что-то рухнуло с оглушительным грохотом, и крыша под их ногами едва заметно просела.

***

— Там никого. У вас тут чё? — Гоша, обойдя подвал вдоль и поперёк, вернулся к Лёхе и Насте, тяжело дыша, будто не по бетонным плитам ходил, а бежал по зыбучим пескам. Паша следом за ним вышел из тёмного коридора, стряхивая с куртки бетонную пыль, и тут же наткнулся на взгляд Лёхи — тяжёлый, чужой, будто из него вынули всё привычное тепло.

— Слушайте, ну вы нашли время сраться... — бросил Паша, по привычке пытаясь сгладить углы, ошибочно решив, что пара просто повздорила из‑за нервов. — Лёх, ты чего?

— Это как понимать?! — голос Лёши ударил, как хлыст. Он даже не смотрел на Пашу — смотрел сквозь него, будто перед ним стоял кто‑то другой.

— Чё? — Паша непонимающе перевёл взгляд с Лёхи на Гошу, но тот лишь нервно отвёл глаза, уставившись в пол, словно там можно было найти нужные слова.

— Ничё не хочешь мне рассказать?! — не унимался Лёша. — Что было на границе, когда я через лес пошёл?!

— Что было? В смысле? Ты про погранца-гомика? — Паша усмехнулся, пытаясь вернуть хоть каплю привычной бравады, но, бросив взгляд на Настю, резко изменился в лице: она сидела на бетоне, вся сжатая, зареванная, с красными, опухшими глазами. — Настюх, он сделал что‑то?

Он шагнул к ней, но Лёша резко выбросил руку вперёд и оттолкнул его.

— Отойди!

— Спокойно...

— Сделал то не он, — процедил Лёша, голос дрожал от ярости. — Такая дружба, да, оказывается?! Друг отвернулся на секунду — не теряешь шанс трахнуть его бабу?!

— Чего? — Паша вдруг начал истерически смеяться, но смех вышел сухим, надтреснутым, будто он сам не верил, что произносит эти слова. — Ты чё несёшь? Вы что тут, обкурились?

— Я от кого угодно такого ожидал, но не от тебя... — выдохнул Лёша, и в этих словах было столько горечи, что даже воздух в подвале стал тяжелее. — Последнее, что я хотел, — это разочароваться в тебе.

И тут он накинулся на Пашу.

Драка вспыхнула мгновенно, как сухая трава. Лёша бил яростно, будто хотел выбить из себя всю эту боль, всю обиду, каждый удар был наполнен предательством, которое он чувствовал. Паша не собирался сдаваться: он повалил Лёху в сторону старого хлама, попытался прижать, ударить в живот, но Лёша извернулся, отбросил его и, вскочив, схватил ружьё.

Паша, не раздумывая, выхватил револьвер из-за пояса и направил его на друга. Секунда — и они стояли друг напротив друга, оба с оружием, оба с искажёнными лицами, будто сами не верили, что дошли до этого.

— Стой! Стой! Ты чё?! — голос Паши дрожал, но он старался говорить спокойно, чтобы не спровоцировать Лёху на выстрел. — Настюх, что происходит?

— Ты меня изнасиловать пытался... — наконец выдавила Настя, слёзы снова покатились по щекам, но теперь в её голосе была не только боль — там была какая‑то чужая, жёсткая уверенность. — Там, в машине, когда ребята вышли...

— Чё за бред?! Куда кто вышел? Мы же всё время вместе были... — Паша медленно поднялся, всё ещё не понимая, как вообще можно было придумать такое. Чтобы доказать свою невиновность, он резко обернулся к Гоше: — Гоша! Гоша, скажи им!

— Мы выходили... и я видел краем глаза, когда назад шёл... — Гоша мялся, его голос звучал жалко, как у школьника, которого поймали на вранье. — Паш, так нельзя... Просто я... я просто побоялся другим сказать...

— Чего?! — у Паши глаза расширились, будто ему только что всадили нож в спину.

— Ах ты, падла! — сквозь зубы прошипел Лёша, и его пальцы побелели на цевье ружья.

Поняв, что правда сейчас против него, Паша медленно поднял руки вверх. Револьвер со звоном упал на бетонный пол, и этот звук прозвучал как приговор.

— Лёха... — тихо позвал Паша, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть друга, который сейчас был готов на всё. — Лёха, слушай меня. Не слушай их! Я не знаю, что происходит, но с ними что‑то не так... Успокойся! Подумай, как такое могло произойти? Как? Мы с тобой столько лет дружим. У меня баб до фига. Зачем мне это надо? Я тебе клянусь, я ничего такого не делал. Они пытаются нас стравить, подумай!

Лёша замер. Ярость всё ещё кипела в нём, но слова Паши пробились сквозь пелену гнева. Он нахмурился, будто пытался сложить пазл, который никак не сходился.

А потом Настя резко встала и грубо бросила:

— Не слушай его! Стреляй!

Этот приказ ударил по Лёше, как ледяной водой. Он на секунду замер, а потом в его глазах мелькнуло осознание. Потому что его Настя никогда бы такого не сказала. Никогда. Она могла кричать, плакать, бить, но не отдавать такой холодный, безжалостный приказ.

Мадышева тем временем подошла к Гоше и, глядя ему прямо в глаза, повторила:

— Убей!

И в этот момент всё встало на свои места. Лёша медленно, не сводя взгляда с «Насти», начал пятиться к Паше.

— Пашка, поднимай ствол, — прошептал он.

Паша тут же наклонился, подхватил револьвер и снова направил его вперёд — теперь уже не на друга, а на тех, кто стоял перед ними.

— Вы кто такие? — голос Лёши дрожал, но в нём уже не было ярости — только холодный, звенящий страх.

Но они не ответили. «Настя» и «Гоша» медленно двинулись вперёд, шаг за шагом, будто их движения были записаны на плёнку и проигрывались с небольшой задержкой.

— Не уходите, — умоляюще протянула «Настя».

— Мы говорим правду, — твёрдо повторил «Гоша».

Паша и Лёша переглянулись. В глазах этих двоих не было ничего живого. Ни искорки, ни тени эмоций — только ровная, пугающая пустота, будто кто‑то стёр из них всю человечность. Да и сами они выглядели как‑то неестественно: чуть смазанные контуры, слишком ровные движения, будто они были не людьми, а куклами, которых дёргают за нитки.

— Я не знаю, кто это, но это точно не они, — тихо, но твёрдо подытожил Лёша.

***

Парни выскочили из подвала на улицу, будто за ними гнался сам дьявол. Холодный ветер ударил в лицо, но этот воздух казался чище, чем затхлая вонь подвала, пропитанная страхом и ложью. Только вот облегчения не было: Алинка, Гоша и Настя тоже куда‑то исчезли.

И тут сверху донеслись странные голоса. Паша и Лёха вскинули головы и замерли: на краю крыши стояла Аня, сжимая в руках обломок антенны, будто это была её последняя защита. Не раздумывая, парни рванули вверх по лестнице, перескакивая через ступени, не чувствуя ни усталости, ни боли — только одно: надо успеть.

Дверь на крышу распахнулась с грохотом, который, казалось, разбудил весь мёртвый город. Алина, Гоша и Настя, стоявшие у парапета, резко повернулись. Их лица на секунду исказились от страха, а потом вспыхнули облегчением.

— Где вы были? — выдохнула Настя, будто только сейчас смогла снова дышать.

Паша шагнул к ней, глаза горели, голос звучал жёстко, без намёка на шутку:

— Я тебя хотел трахнуть на границе?!

Настя на мгновение застыла, а потом взорвалась:

— Дебил, что ли, Вершинин? Я тебя сама трахну!

Алина выгнула бровь, в голове у неё всё перемешалось: то ли смеяться, то ли плакать от этого абсурда.

Лёха смотрел на свою девушку и улыбался — впервые за последние минуты по-настоящему. Он видел её глаза, слышал её голос, чувствовал эту её злую, живую интонацию. Теперь он точно знал: это его Настя. С ней всё хорошо.

Но улыбка быстро сползла с его лица. Он встряхнулся, голос стал твёрдым, командирским:

— Так, все уходим! Дом рушится, внизу разберёмся!

Паша посмотрел на Алину, взглядом пытаясь передать ей всё, что не успевал сказать словами. Она коротко кивнула — мол, поняла, не надо лишних слов. Потом он перевёл взгляд на край крыши. Там, сжавшись, стояла Аня, всё ещё сжимая антенну, как будто она могла её защитить.

— Ань, ты чё? — тихо спросил Паша.

— Не приближайся! — она резко махнула в его сторону обломком, будто отгоняя не человека, а само зло.

— Почему? — спросил Лёха, уже теряя терпение. Время утекало сквозь пальцы.

— Я никуда с вами не пойду! — твёрдо повторила девушка, и в её голосе не было ни истерики, ни слабости — только ледяная решимость.

— Да ну её, пусть сдохнет, если так хочет, — жёстко бросила Алина, и в этих словах не было жестокости — только отчаяние человека, который уже не знает, кого спасать.

— Она говорит, что в доме какие‑то фантомы, которые принимают облик кого угодно, — объяснила Настя, будто пыталась оправдать подругу, но тут же добавила: — Она бредит!

— Да не брежу я! — выкрикнула Аня, голос её дрожал, но она не сдавалась. — Я правда их видела!

— Настюх... — осторожно начал Паша, подбирая слова, будто каждое могло стать роковым. — Как бы тебе это ни показалось, но она не бредит... Ань, мы их тоже видели.

— Кого видели?! — истерически выкрикнул Гоша, будто эти слова могли всё исправить, если их прокричать достаточно громко.

— Фантомов, — спокойно, почти буднично ответил Лёха.

Алина хмыкнула, оглядывая всех по очереди, и вдруг её взгляд стал острым, как лезвие:

— И у вас фляга свистит? Насть, а может, это они фантомы? Может, это не наши парни?

Настя покосилась на Пашу и Лёху, и в её глазах мелькнул тот самый первобытный страх, когда даже знакомые лица становятся чужими. Она отступила ближе к Алине. Гоша тоже шагнул к девчонкам, будто хотел встать между ними и всем остальным миром.

— Они сейчас внизу, — снова попытался успокоить всех Паша, голос его звучал твёрдо, но в нём уже слышалась усталость. — Здесь их сейчас нет.

В этот момент дом снова содрогнулся — на этот раз толчок был куда сильнее. Пол под ногами взвыл, как раненый зверь. Ребята инстинктивно присели на корточки, пытаясь удержаться. Гоша не справился с равновесием и рухнул на бетон, ударившись плечом.

— Ань, если ты хочешь выжить — давай с нами, — снова позвал Паша, делая осторожный шаг вперёд.

Когда он почти коснулся её руки, Аня вдруг резко рванула к краю крыши и встала на ограждение. Ветер трепал её волосы, а она смотрела куда‑то вдаль, будто видела там что‑то, недоступное остальным.

— Не приближайтесь! — крикнула она.— Иначе я сброшусь! — добавила и обернулась, чтобы посмотреть вниз.

— Слышь, Паш, может, это и впрямь не она? — хрипло произнёс Лёша, устав ждать и одновременно боясь, что они не успеют покинуть дом.

— Нет, Ань! Стой! — Паша протянул руку, будто мог дотянуться до неё через эту пропасть из страха и непонимания.

— Ребят! Валим отсюда! Дом рушится! — закричал Гоша уже на грани истерики.

— Убирайтесь! Я знаю, что вы хотите нас убить! — выкрикнула девушка, и голос её прозвучал чужим, стеклянным.

— Лёх, дай мне ствол, лучше застрелиться, чем смотреть на это, — саркастично бросила Алина. Но в следующую секунду её глаза расширились — она вдруг всё поняла.

Леха опустил глаза и увидел на бетонной плите точно такой же обломок антенны — тот же самый, до последней зазубрины. Не похожий. А именно тот же.

Поняв, что перед ними не Аня, а фантом, Лёха вскинул ружьё и выстрелил.

Пуля прошла сквозь девушку, не оставив даже следа.

Аня отступила от края и медленно пошла к ним.

Лёша выстрелил ещё раз. И снова — пуля прошила пустоту.

Ребята начали пятиться назад, а фантом наоборот приближался, шаг за шагом, с тем же лицом, с теми же глазами, но с чем‑то мёртвым внутри.

Теперь они поняли: настоящей Ани в доме не было. Их заманивали в ловушку, заставляли тратить время, пока дом готовился их похоронить.

Дом снова содрогнулся, на этот раз с такой силой, что крыша под ногами пошла трещинами.

— Бежим! — крикнул Паша, и они рванули вниз, перепрыгивая через сломанные ступени, не оглядываясь, потому что оглядываться было страшно.

Они влетели в подъезд, пронеслись мимо осыпающихся стен, выскочили к машине. Паша, как всегда, бросился за руль, пальцы дрожали, но хватка была железной. Лёха плюхнулся на переднее сиденье, сжимая кулаки. Гоша, Настя и Алина втиснулись сзади, будто пытались спрятаться друг за друга.

Паша крутил ключ, сердце колотилось где‑то в горле.

— Давай быстрей! — кричал Лёха, голос срывался.

Дом рушился прямо у них на глазах — стены падали, перекрытия ломались, пыль поднималась столбом, закрывая небо. Гоша кричал, не в силах сдержать ужас:

— А‑а‑а‑а‑а! Мы сейчас все умрём!

— Гоша, заткнись! — рявкнула Настя, ударив его в плечо, чтобы хоть как‑то вернуть его в реальность. Алина нервно хмыкнула, вцепившись ногтями в обивку переднего сидения.

И вдруг мотор чихнул, взвыл — и завелся.

Машина рванула с места, колёса визжали по асфальту, будто сами хотели убежать от этой беды. Позади них, там, где остался джип охотников, всё рухнуло — бетон, металл, пыль взметнулись вверх, как прощальный салют.

«Волга» неслась по разбитой дороге, а в салоне повисла тишина — тяжёлая, звенящая, наполненная тем, что они только что пережили. Никто не знал, что ждёт их дальше. Но одно было ясно: они выбрались. Пока