Чернобыль// Соседка// Паша

Заброшенное здание стояло посреди пустоши, будто расколотое пополам самой судьбой: одна половина — тяжёлый, серый бетон, холодный и равнодушный, вторая — прогнившее дерево, которое, казалось, вот-вот рассыплется от первого же порыва ветра. Возле него, в неровном круге света от костра, стояли разбитые палатки. В них тихо посапывали ребята, уставшие до изнеможения. Но троица,которую составляли - Паша, Гоша и я, не спала. Мы сидели у огня, и языки пламени отбрасывали на наши лица неровные, пляшущие тени, делая черты то резкими, то почти призрачными.

Вершинин молча чистил апельсин — движения были механическими, будто он делал это на автомате, а мыслями был где-то далеко. Дольки ложились одна к другой, ровные, аккуратные, и эта простая, привычная рутина странным образом контрастировала с тем хаосом, что творился у него внутри. Он всё ещё прокручивал в голове тот знак с крестом, который они видели снова и снова, и от этой мысли по спине бежали мурашки, холодные и настойчивые.

Петрищев сидел, поджав ноги, и время от времени бросал на Пашу короткие, напряжённые взгляды. Его тоже грыз этот вопрос, он не мог от него отделаться, как от назойливого жужжания. И наконец, не выдержав, он нервно спросил:

— А мы точно из зоны выехали?

Я закатила глаза, стараясь спрятать за этим жестом совсем другие чувства.

— Ты уже четвёртый раз спрашиваешь, — раздражённо бросила, хотя на самом деле Гоша бесил меня не этим. Не тем, что повторялся. А тем, что своим вопросом снова и снова возвращал к тому, о чём я пыталась не думать: к тому, как Паша чуть не выстрелил, к тому, как я выскочила из машины, крича, к тому, как он послушал меня... и к тому, что после этого между нами повисла такая тишина, которую невозможно было заполнить ни словами, ни смехом, ни даже криком.

Вершинин поднял на Гошу усталый взгляд.

— Иди спать. Завтра за руль сядешь, — сказал он ровно, без злости, просто как факт, который нужно принять.

Петрищев помялся ещё немного, будто хотел сказать что-то ещё, но потом кивнул и, ссутулившись, побрёл к палатке. Я проводила его взглядом и вдруг почувствовала странное, колючее разочарование. Сама не понимала, чего хочу: чтобы он остался и болтал, отвлекая от мыслей, или чтобы ушёл и оставил меня наедине с этой тяжестью.

Когда шаги Гоши затихли, тишина стала ещё гуще, плотнее, почти осязаемой. Я подняла глаза на Пашу — и тут же опустила их, будто обожглась. Пламя костра плясало, рассыпая искры, и я уставилась на эти искры, пытаясь зацепиться за что-то простое, реальное, не связанное с ним.

— Пойду хвороста принесу, — пробормотала , поднимаясь. Голос прозвучал чуть хрипло, будто я давно не говорила.

Паша вскинул голову, и прежде чем я успела отойти, резко схватил меня за запястье. От этого прикосновения по коже пробежал электрический разряд — неприятный и в то же время странно необходимый.

Я вздрогнула, подняла на него глаза, в которых вспыхнула смесь обиды и упрямства.

— Куда пошла? — спросил Паша, не отпуская мою руку, но и не сжимая слишком сильно.

— За хворостом, — буркнула я, отводя взгляд, будто это движение могло спрятать всё, что чувствовала.

Он секунду смотрел на меня, потом коротко кивнул и отпустил.

Я пошла в сторону леса, стараясь шагать уверенно, но с каждым шагом внутри всё сжималось. Деревья стояли тёмной стеной, и казалось, что за каждым стволом прячется что-то, готовое наброситься, если ты хоть на секунду ослабишь бдительность. Я шла, наклоняясь, подбирая сухие ветки, и с каждым движением во мне закипало раздражение — не на лес, не на зону, а на Пашу.

— Ну вот что ты за человек такой, — пробормотала я себе под нос, и слова, сказанные в пустоту, вдруг принесли странное облегчение. — То делаешь вид, что меня нет, то хватаешь за руку, будто я ребёнок, который вот-вот убежит в темноту. То чуть не стреляешь в собаку, то слушаешь меня... Да что с тобой не так?!

Я шла дальше, бросая ветки в охапку, и сама не заметила, как начала говорить громче, выплёскивая всё, что копилось внутри.

— Индюк ушастый! Козел! Благодетель фигов! Все я видела и твоя показушность мне не интересна...

И тут я услышала за спиной тихий хруст ветки. Звук был едва уловимым, но в этой звенящей тишине он прозвучал как выстрел. Я резко обернулась, сердце подпрыгнуло к горлу, а в груди всё сжалось от страха и адреналина. Сделала несколько быстрых шагов назад, схватила чью-то тень, рванула её и прижала к стволу дерева, действуя на одних инстинктах, без раздумий.

— Кто тут?! — выкрикнула я, голос сорвался на хрип, и только потом разглядела лицо.

Это был Паша.

Он не пытался вырваться, только смотрел на меня спокойно, чуть приподняв брови, будто видел не разъярённую девушку, прижимающую его к дереву, а что-то забавное и одновременно трогательное.

Я застыла, осознавая, что только что сделала, и на секунду стало стыдно. Но стыд тут же сменился раздражением — от того, что он стоял тут и смотрел на меня вот так, будто всё было в порядке.

— Твою мать! Что ты здесь делаешь?! — рявкнула я, не спеша его отпускать. Пальцы всё ещё крепко сжимали его куртку, будто если я разожму их, то сама рассыплюсь на части.

Вершинин чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку — не насмешливую, а мягкую, почти тёплую.

— Пошёл за тобой, — просто сказал он. Потом чуть усмехнулся и добавил: — Ты ж помнишь, что твоя тетя с меня три шкуры снимет, если с тобой что-то случится.

Эти слова ударили по мне странно: с одной стороны, это была шутка, привычная, почти детская отмазка, а с другой — в них прозвучало что-то такое, от чего внутри у меня что-то тихо и болезненно дрогнуло. Он пошел за мной... Не остался у костра, не стал делать вид, что ему всё равно.

Я медленно разжала пальцы, отступила на шаг, и мои плечи опустились, будто с них сняли тяжёлый груз.

— Я сама могу о себе позаботиться, — проговорила я уже тише, почти шёпотом, и это прозвучало не как вызов, а как просьба поверить мне.

Паша не стал спорить. Он просто кивнул, подобрал пару веток, которые я уронила, и пошёл рядом со мной обратно к костру. Идти было тихо, только шаги шуршали по сухой листве, да где-то вдалеке ухала сова.

А я шла рядом и думала, что, возможно, самое страшное сейчас — это не зона, не повторяющиеся знаки, не волки и не призраки. Самое страшное — это то, как сильно я хочу, чтобы он шёл рядом. И как боюсь, что однажды он просто не пойдёт.

Мы вернулись к костру, и пламя на секунду будто встрепенулось, словно почувствовало, как между нами снова натягивается эта тонкая, невидимая струна. Я села на своё место, стараясь держаться так, чтобы между мной и Пашей оставалось хоть немного пространства — не метра, а какой-то внутренней дистанции, которую я пыталась сохранить, как хрупкую перегородку. Он сел напротив, не слишком близко и не слишком далеко, будто тоже чувствовал эту границу и боялся её сломать резким движением.

Сначала мы молчали. Только треск веток в огне да далёкий, одинокий крик какой-то ночной птицы нарушали тишину. Ветер шевелил верхушки деревьев, и тени от них ползли по бетону, будто живые, будто пытались дотянуться до нас, прошептать что-то, чего мы не хотели слышать.

Паша долго смотрел на огонь, вертя в пальцах сухую веточку, ломая её на мелкие кусочки, сам того не замечая. Я видела, как в нём что-то ворочается, как слова собираются внутри, тяжелеют, ищут выход. Он всё пытался удержать их, сжать в себе, но они не помещались.

— Нам давно нужно поговорить, — наконец выдохнул он, поднимая на меня глаза. В них было не столько желание объясниться, сколько усталость от того, что всё это приходилось держать в себе.

— Если ты про то,что мы до сих пор не выехали из зоны,то проблем нет, я не собиралась никому об этом рассказывать. — фыркнула я резко поднявшись, и забросила еще пару веток в костер.

— Нет, речь не об этом —

Я молча смотрела на него. Пламя отражалось в его глазах, дрожало там, как что-то неуловимое, и мне вдруг стало невыносимо тяжело от этого взгляда — от того, что он наконец решился, но выбрал для этого не то время и не те слова.

— Ты опоздал с этим разговором, Паш,— проговорила я тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько горечи, что он прозвучал громче крика.

Он чуть нахмурился, будто не понял, будто пытался поймать смысл между строк, но не смог.

— Что это значит?

Я не ответила. Просто медленно поднялась, не сводя с него взгляда, и в эту секунду мне хотелось, чтобы он сам всё понял. Чтобы не пришлось произносить это вслух — то, что жгло меня изнутри, разъедало, не давало спать.

А потом до него дошло. По тому, как у него чуть дрогнули плечи, как на секунду потемнели глаза, я поняла: он понял. Он увидел в моём взгляде не обиду на зону, не страх перед тем, что мы застряли, а ту самую рану, которую он сам и нанёс. Поцелуй с Аней.

На его лице промелькнуло что-то похожее на стыд, смешанный с беспомощностью. Он хотел что-то сказать — я видела, как он уже приоткрыл рот, как подбирал слова, которые всё равно ничего не могли исправить.

Но я не стала ждать. Не хотела слышать ни оправданий, ни пустых «я не думал», ни «это ничего не значило». Потому что для меня это значило слишком много.

— Спокойной ночи, Паша, — сказала я ровно, хотя внутри всё дрожало.

Развернулась и пошла к палатке, чувствуя на себе его взгляд, тяжёлый и горячий, будто он пытался удержать меня одним только усилием воли. Но я шла вперёд, не оборачиваясь. Молния палатки щёлкнула, как финальная точка, и я осталась одна в темноте, среди шуршащей ткани и запаха сырости.

Снаружи ещё долго было тихо. Ни шагов, ни голоса. Только треск костра, который, казалось, теперь звучал как-то виновато, будто и он был свидетелем того, что я только что оставила позади.

А Паша всё сидел там, у огня, и смотрел на то место, где я только что была. Он наконец понял, что невидимая дистанция между нами возникла не из-за зоны, не из-за проклятой дороги и не из-за собаки. Она возникла из-за одного-единственного поцелуя, который для него, может, и был просто вспышкой, а для меня стал границей, через которую я больше не хотела переступать.

***

Туман цеплялся за землю плотными клочьями, будто не хотел отпускать эту проклятую стоянку. Холод пробирал до костей — я ещё чувствовала, как по спине бегут мурашки после того крика. Когда я выскочила из палатки, шнурки на куртке болтались, как плети, а волосы липли к лицу. Паша шагнул вперёд, заслоняя меня от ветра, — и в этом жесте было столько непривычной заботы, что на секунду даже злость на Гошу притупилась. Но тут же вспыхнула снова: этот идиот опять устроил переполох.

Гоша метался между палатками, размахивая руками, будто пытался отогнать дурной сон. Лицо у него было перекошено, глаза бегали, и в каждом движении сквозила эта его паническая суетливость, от которой хотелось то ли встряхнуть его, то ли просто отвернуться.

— Машина! Моя машина... — выдыхал он, будто эти слова могли вернуть её на место.

Лёха стоял, взлохмаченный, и смотрел на Гошу так, будто пытался проснуться и понять, не снится ли ему всё это. Сонный, расслабленный голос прозвучал почти мирно на фоне общей истерики:

— Что с ней?

— Я не знаю! — тут же взвился Гоша и вдруг замер, будто хватаясь за соломинку. — А вы? — в его голосе вспыхнула нелепая надежда, как будто мы могли знать что-то, чего не знал он.

— Какого хуя — Паша выругался коротко и жёстко — и только тогда я заметила, как он напрягся всем телом. Вершинин шагнул в сторону, где должна была стоять машина, и я увидела, как его взгляд цепляется за пустоту, будто он пытался выхватить из воздуха исчезнувший силуэт авто.

Мы с Настей переглянулись — в этом взгляде не было слов, но там уместилось всё: и недоумение, и лёгкий ужас, и даже какая-то злая ирония над ситуацией. Мадышева куталась в плед, прижимая его к себе, как щит, а её губы чуть подрагивали то ли от холода, то ли от напряжения.

— А где Анька? — тихо, но отчётливо спросила она.

И тут Гоша взорвался:

— Она свалила! Она угнала мою машину!

На секунду повисла тишина — такая плотная, что даже ветер, казалось, стих. Мы все замерли, переваривая эту абсурдную мысль.

— Она что, водить умеет? — резко спросил Паша, глядя то на меня, то на Настю, будто искал в наших лицах подтверждение или опровержение.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной, но внутри всё сжималось. В голове крутилось: «А если она не просто уехала? Если она что-то знает, чего не знаем мы?»

— Ну вроде да... — неуверенно протянула Настя, будто сама не верила в то, что говорит.

— Она что, больная? Куда она ломанулась?! — Лёха уже не выглядел сонным. Его лицо потемнело, брови сошлись к переносице, и в этом взгляде читалась не просто злость — там была тревога.

Мадышева попыталась сгладить углы, как она всегда делала, когда ситуация накалялась:

— Может, она за продуктами решила поехать? Ну, там, за водой... А нас решила не тревожить.

— Какая заботушка, — фыркнула я, и в этом фырканье было больше горечи, чем насмешки. Я покосилась на Пашу и бросила: — Тогда почему он тут, —

Паша выгнул бровь, не понимая, к чему я клоню. В его взгляде мелькнуло лёгкое раздражение — он терпеть не мог, когда я начинала говорить намёками.

— Чё? Причём тут Паша? — не врубился Гоша, хлопая глазами.

— Это ты у него спроси, чем они ночью... — я не успела договорить. Паша резко шагнул ко мне, обнял за шею и закрыл мне рот ладонью так, чтобы остановить поток слов. В его глазах читалось: «Не сейчас». Он потянул меня в сторону, туда, где на сырой земле темнели свежие следы протектора.

Я хотела возмутиться, но вместо этого пошла за ним. Внутри всё кипело, но я понимала: сейчас не время для выяснения отношений.

— Она развернулась, — сухо констатировал Паша, наклонившись к следам. Его голос звучал спокойно, но в этой ровности чувствовалась стальная напряжённость. — Вот следы.

— Она обратно поехала? — удивилась Настя, и в её голосе прозвучало что-то вроде облегчения, смешанного с недоверием.

Я прикусила язык, чтобы не выдать то, что знала. Хотелось увидеть лица ребят, если бы я сказала, что мы всё ещё были в зоне.. Но я молчала.

— Блин! Моя машина станет радиоактивной! — снова взвыл Гоша, и на этот раз в его вопле слышался не только страх за авто, но и запоздалое осознание, куда именно могла поехать Анька. — Её придётся продавать, когда мы вернёмся!

— Если, Гошанчик, — сложил руки на груди Лёха, и в его усмешке не было ни капли веселья.

— Что «если»? — выпучил глаза Гоша, будто только сейчас до него начало доходить, насколько всё серьёзно.

— Если вернёмся, — хохотнул Лёха, но смех получился горьким, почти надрывным.

Настя толкнула его в плечо, но даже этот жест вышел каким-то вялым, лишённым обычной силы. Она всё ещё куталась в плед, будто пыталась спрятаться не только от холода, но и от правды, которая медленно, но верно просачивалась в сознание каждого из нас.

Я закатила глаза и, стараясь вернуть хоть какую-то видимость контроля над ситуацией, начала подгонять ребят:

— Так, давайте собираться и будем думать, что делать.

— Давайте, скорее, скорее! — подхватил Вершинин, и в его торопливости чувствовалось не столько желание действовать, сколько попытка убежать от страха, который уже царапал всех изнутри.

***

— Пипец, ну куда мы идём? Мы ж всё равно не дойдём до Чернобыля пешком, — фыркнул Лёха. Ветер трепал его волосы, превращая их в настоящий вихрь, и Настя, не выдержав, потянулась, чтобы хоть немного привести этот беспорядок в порядок. Она провела ладонью по его голове, будто пыталась укротить бурю, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское.

— Чуть-чуть пройдём. Если она не там или не вернётся — повернём назад, — ровно ответил Паша, не глядя на меня. Его голос звучал так спокойно, будто он обсуждал поход в магазин, а не марш-бросок по зоне отчуждения. Я покачала головой, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение. Вот даже не знаю, чем он меня бесил больше: тем, что всё ещё переживал из-за Антоновой, или тем, что ни на шаг не оставлял меня одну.

Вот и сейчас: он взял меня за руку, крепко, будто боялся, что я исчезну в этом сером, зыбком тумане. Я покосилась на него, хотела сказать что-то язвительное, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля. Но слова застряли где-то в горле, потому что в его взгляде было не только собственничество, а что-то от чего сердце больно сжалось.

— Не тащи меня, как куклу, — буркнула, слегка дёрнув рукой, но не вырываясь. — Я сама идти могу.

Паша чуть улыбнулся уголком губ, будто понял, что за этой грубостью прячется совсем другое.

— Знаю, — тихо ответил он. — Просто... не хочу, чтобы ты отстала.

Я закатила глаза, но в груди стало теплее. И пусть обида всё ещё тихонько шевелилась где-то внутри, сейчас я решила её не слушать.

— Лучше бы я остался и подождал вас тут, — заныл Гоша, потирая замёрзшие руки и оглядываясь на палатки, которые уже почти растворились в густом тумане.

— Слушай, тебя никто насильно с собой не тащил, — огрызнулась Настя. Её голос звучал резко, но в нём не было настоящей злости — скорее усталость и раздражение от всей этой нелепой ситуации.

Вдруг Паша замер, вскинув руку, и все невольно притихли.

— У кого это? Может, от Ани? — вдруг спохватился он, услышав тихий, но отчётливый сигнал СМС. Звук прозвучал как выстрел в этой напряжённой тишине.

Мы переглянулись, и в воздухе повисло тяжёлое ожидание. Паша обвёл нас взглядом, будто пытаясь угадать, у кого может быть телефон.

После коротких разбирательств мы выяснили не очень приятную, а вернее, даже жуткую вещь. На планшете были фото Антоновой — она стояла на фоне какого-то незнакомого города, в лёгкой куртке, с сумкой через плечо, будто собиралась в обычную поездку. Но это было невозможно: она не могла за такое время добраться до любого населённого пункта, тем более что мы сами едва успели доехать до этой стоянки.

— О, едет кто-то! — воскликнул Гоша, первым заметив вдалеке тёмный силуэт машины, медленно ползущей по разбитой дороге. Его голос дрожал от смеси страха и надежды.

— Надо же, не мы одни такие дураки, — выдохнул Паша, прищурившись, чтобы лучше разглядеть приближающийся автомобиль.

Я цокнула языком, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. В этом «не одни» слышалось что-то зловещее, будто мы были не просто заблудившимися туристами, а частью какой-то большой и опасной игры.

Перед нами остановился бордовый пикап с кузовом, покрытым слоем пыли и грязи. Из приоткрытого окна выглянул мужчина лет сорока, с жёстким, будто высеченным из камня лицом и внимательными, цепкими глазами.

— Чё, детишки, заблудились? — спросил он с лёгкой усмешкой, но в его голосе не было ни капли доброты — скорее холодный расчёт и любопытство.

— Да нет... А вы в зону едете? — ответил Паша, стараясь говорить спокойно, но я заметила, как его пальцы слегка сжались в кулаки.

— А ты как думаешь? — хмыкнул водитель, окинув нас быстрым, оценивающим взглядом, словно прикидывал, сколько мы можем стоить или насколько можем быть опасны.

— Ясно, — кивнул Паша, чуть наклонив голову, будто принимая негласные правила этой странной встречи. — А вы нас с собой не возьмёте?

— Мы просто хотим посмотреть, как там... что там, — подключилась к разговору я и шагнула вперед. Сердце колотилось где-то в горле, но я не собиралась показывать свой страх.

Паша тут же взял меня за руку — крепко, почти до боли, и я покосилась на него, пытаясь без слов передать: «Не надо меня опекать». Но он только чуть крепче сжал пальцы, будто говоря: «Я рядом».

— Да не вопрос, — хмыкнул водитель, пожав плечами. — Только полезайте в кузов, у нас тут вещи.

Мы забрались в кузов, где пахло бензином, пылью и чем-то металлическим. Гоша тут же вжался в угол, стараясь стать как можно незаметнее, Настя села напротив нас с Вершининым, а Лёха устроился ближе к борту, будто готов был в любой момент выпрыгнуть. Паша не отпускал мою руку, и от этого странного, почти отчаянного контакта мне одновременно становилось и спокойнее, и злее.

Машина тронулась, и кузов затрясся на ухабах, подбрасывая нас вверх-вниз. Пыль поднималась в воздух, оседая на одежде и волосах, и вскоре мы все стали похожи на призраков, вынырнувших из тумана.

Через некоторое время один из друзей водителя — всего в машине было трое незнакомых нам мужчин — лысый, в тёмной куртке и камуфляжных штанах, обернулся к нам и спокойно оповестил:

— Въехали в зону, уже минут десять как. Так что любуйтесь. — Он задержал взгляд на мне, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего по коже побежали мурашки. Я кивнула, стараясь не выдать своего страха.

— Да мы видим уже, — ответил за меня Паша, и в его голосе мелькнуло что-то напоминающее ревность. Я едва удержала довольную улыбку, но тут же прогнала её.

Парни завели разговор с охотниками — так они сами себя называли. Выяснилось, что они из Харькова и в Припять наведываются уже который раз за лето, и даже радиация их не останавливает. Они говорили об этом так буднично, будто речь шла о рыбалке на соседнем озере, а не о прогулках по заражённой территории.

— Слышь, а оружие вам зачем? — поинтересовался Лёха после того, как случайно сдёрнул чехол с двуствольного ружья, лежавшего между сиденьями. Ружьё блеснуло металлом, и этот блеск показался мне зловещим предзнаменованием.

— Как зачем? Охотиться, — переглянувшись с друзьями, ответил тот же мужчина, будто объяснял очевидное ребёнку.

— Охотиться... А вы разве не туристы? — спросила Настя, и её голос прозвучал непривычно тихо, будто она боялась услышать ответ.

Я почувствовала, как внутри что-то зашевелилось — холодный страх, смешанный с тревогой. Господи, мы опять куда-то вляпались...

— Ну, туристы в каком-то смысле, — кивнул мужчина и криво улыбнулся, будто пошутил. — Знаешь, как в садике было: рыболов и охотник — он тот же самый турист.

Диалог продолжался и дальше, но я уже не вслушивалась. Мои мысли крутились вокруг одного: что-то здесь было неладно. Эти «охотники» слишком спокойно относились к зоне, слишком уверенно себя вели, слишком много знали.

Машина остановилась с резким, дёрганым скрежетом — будто железо стонало от того, как грубо её швырнули на эту мёртвую землю. Подвеска глухо ухнула, и машина ещё пару секунд подрагивала, словно пыталась стряхнуть с себя эту нелепую остановку. Трое охотников выбрались из салона: тяжёлые ботинки глухо ударили по земле, двери захлопнулись с таким звуком, будто ставили жирную, зловещую точку.

Один из них, тот самый лысый, с которым мы перекидывались парой фраз во время поездки, достал ружья, одно за другим, с какой-то пугающей, отработанной неторопливостью. Щёлкнул затвором — этот звук прозвучал как сухой треск кости, и у меня внутри всё оборвалось.

— Привал? — спросил Гоша, неловко оглядываясь на мужчин, будто если он будет смотреть достаточно долго, картинка перед глазами наконец-то изменится и станет нормальной.

— Ну, типа того, — ответил один из них, не поднимая глаз, сосредоточенно проверяя патронник. Его голос звучал ровно, буднично, и от этой обыденности становилось только страшнее — как будто убивать для них было не страшнее, чем выпить чашку кофе.

— А вы что, здесь охотиться собираетесь? — спросил Паша, и в его голосе проскользнуло то самое недоумение, которое уже давно терзало меня.

Я решила осмотреться, и чем дольше смотрела, тем сильнее сжималось внутри. Место было совсем не подходящее для охоты: открытое, голое, будто кто-то специально вымел отсюда всю растительность. Редкие кусты торчали, как обломки зубов, а деревья, если и были, прятались где-то далеко, за горизонтом. Всё было каким-то подозрительным, неестественно пустым, будто сама земля здесь затаила дыхание.

Ветер лениво шевелил сухую траву, и этот шелест казался мне теперь не звуком природы, а шёпотом чего-то злого, поджидающего. Воздух пах пылью, железом и чем-то затхлым, будто здесь давно не ступала нога человека — или ступала, но не возвращалась.

— А на кого? — вновь спросил Вершинин, чуть прищурив глаза, будто если вглядеться получше, слова сами собой поменяют смысл.

Я замерла, вцепившись в рукав его куртки так, что пальцы побелели. Ткань под ладонью казалась единственным якорем в этом внезапно сошедшем с ума мире. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и я ловила себя на том, что стараюсь даже не моргать — будто любое движение могло стать сигналом.

Водитель медленно поднял голову. На его лице не было ни злости, ни азарта — только спокойная, почти скучающая уверенность человека, который знает, что всё уже решено.

— На вас, — ответил он так, будто речь шла о чём-то будничном: о погоде, о цене на бензин, о том, какой хлеб взять в магазине.

— Чего? — переспросил Лёха, будто не расслышал, и чуть тряхнул головой, словно пытался вытрясти из неё эти слова, сделать их нереальными.

Тишина, повисшая после этих двух слов, была гуще и тяжелее, чем любая буря. Она давила на уши, мешала дышать, заставляла внутренности скручиваться в ледяной комок. Нам всем не верилось, что мы стали мишенью каких-то конченных психов — но ружья в руках охотников, их спокойные, отточенные движения и этот равнодушный взгляд водителя говорили громче любых криков.

Гоша попятился на полшага, будто земля под ним вдруг стала горячей. Паша напрягся всем телом — я чувствовала, как под моей рукой затвердели мышцы.

Лысый щёлкнул затвором ещё раз — этот звук прозвучал как щелчок таймера, отсчитывающего последние секунды.

— Так, фору вам даём одну минуту, — произнёс он с какой-то издевательской небрежностью, будто делал одолжение. Его губы чуть дрогнули в подобии усмешки, а в глазах мелькнуло что-то хищное, довольное.

— Подождите, что происходит?! — не верила Настя. Её голос сорвался на визг, тонкий и пронзительный, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Побежали! — рявкнул мужчина, и в ту же секунду прозвучал выстрел. Звук ударил по ушам, раскатился по степи, и эхо издевательски повторило его где-то вдалеке.

— Опа, опа! — засвистел один из охотников, и в этом свисте было столько азарта, столько звериного веселья, что меня замутило.

Мы все разом ломанулись бежать — нестройной, перепуганной толпой, спотыкаясь о кочки, врезаясь друг в друга, теряя равновесие на рыхлой земле. Ноги будто налились свинцом, каждый шаг давался с трудом, а паника гнала вперёд, не давая остановиться даже на миг.

— Твою мать! — выругалась я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, смешиваясь с пылью.

— Лёш! Что происходит?! — закричала Настя, её голос срывался на плач, но она всё равно бежала, слепо, отчаянно, потому что остановиться значило сдаться.

— Беги, дура, а то завалят! — заорал Лёха, толкая её вперёд, сам при этом оглядываясь через плечо, будто хотел убедиться, что кошмар действительно преследует нас.

— Бегите быстрее! — приказал Паша, поравнявшись с нами. Его лицо стало жёстким, собранным, будто в этой панике он вдруг нашёл точку опоры.

— Да куда?! — рявкнула я, взмахнув руками, и на секунду замерла, оглядываясь по сторонам, ища хоть какой-то выход, хоть какую-то лазейку. Земля под ногами казалась зыбкой, как болото, затягивающее нас всё глубже.

— В лес! — Паша резко выбросил руку вперёд, указывая в сторону молодого березняка — Там, видишь?!

— Ты гонишь! Мы не успеем! — вскрикнул Гоша, его голос дрожал, а глаза были огромными, полными ужаса. Он задыхался, будто воздух стал слишком густым, чтобы его вдыхать.

— Успеем, успеем, давайте! — ответил Вершинин с какой-то глухой надеждой, в которой было больше упрямства, чем уверенности.

И мы снова рванули вперёд. Ветер свистел в ушах, забивая лёгкие пылью, а сзади уже слышались выстрелы — короткие, резкие, как щелчки кнута, — и азартные вскрики охотников, от которых кровь стыла в жилах.

Мы неслись, не разбирая дороги, пока впереди не показалась серая, покосившаяся громада заброшенного здания — будто сама земля выплюнула этот остов, чтобы дать нам хоть какую-то иллюзию укрытия. Мы влетели внутрь, спотыкаясь о битый кирпич, вдыхая запах сырости, плесени и чего-то давно умершего.

— Ребят, здесь негде прятаться! — оповестила нас Настя, хотя мы и сами видели: пустые проёмы окон, обвалившиеся перекрытия, кучи мусора — никакого укрытия, только ловушка.

И мы побежали снова...

***

— Короче, вариант такой, — заговорил Паша, после того как мы нашли временное укрытие в очередной заброшке. Он присел на корточки у пролома в стене — Вы с Гошей остаётесь здесь. Мы с Лёхой пересекаем улицу и отвлекаем их. Пока они гонятся за нами, вы валите в лес. — Он жестикулировал, объясняя план, и каждое его движение было резким, рубленым, как будто он сам не верил, что это хоть сколько-нибудь рабочий вариант, но другого у него не было.

— А мы? — от страха Гоша не понимал, что говорят ребята. Его голос звучал странно тонко, почти по-детски, и в нём слышалась не просто растерянность — в нём был ужас человека, который вдруг осознал, что всё происходящее не кино, а его собственная жизнь.

— Чё, тупой, что ли? — рявкнул Лёха, прижимаясь к косяку, будто надеялся, что дерево сможет его защитить. Его лицо было серым от пыли и пота, а в глазах метался бешеный, загнанный огонь. — В лес валите

— А, ну да... — кивнул Гоша рассеянно, будто эти слова наконец-то пробились сквозь пелену паники. Он снова и снова тёр ладони о штаны, стирая пыль, которой невозможно было избавиться.

— Но они же догонят вас по-любому, — запаниковала Настя, её голос дрожал, а пальцы нервно теребили край куртки. — Тем более куда тут бежать, а если догонят, то... — Она не договорила, зажмурилась, чувствуя смесь злости и отчаяния, и эта недоговорённость повисла в воздухе, тяжёлая и горькая, как пепел.

Я стиснула зубы, глядя на Пашу. Внутри всё кипело — не только от страха, но и от переживаний.

— Я против, — отчеканила я, предупреждающе зыркнув на Вершинина. В этом взгляде было всё: и обида, и злость, и страх за него, который я ни за что бы не признала вслух.— Это слишком рискованно!

— Предложения?! — рявкнул он, посмотрев на меня в ответ.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, но слов не было. Никаких. Только ярость и беспомощность, сплетавшиеся в тугой узел где-то под рёбрами.

— Нету? Тогда делай, что сказали, — отрезал он, отводя взгляд, будто боялся увидеть в моих глазах то, к чему не был готов.

Мне хотелось его придушить. Прямо здесь, в этой полуразрушенной комнате, где пахло сыростью, плесенью и страхом. Хотелось встряхнуть, закричать, чтобы он перестал быть таким холодным и собранным, потому что эта его собранность пугала меня даже больше, чем выстрелы.

— Выходим, не боимся! — послышались вопли охотников, их голоса доносились откуда-то издалека, но звучали издевательски громко, будто они специально старались, чтобы мы их слышали.

— Больно не будет, — снова раздался голос, и следом — очередь из выстрелов, сухая, злая, как треск ломающихся костей. — Разве что чуть-чуть...

Машина на мгновение остановилась, послышалось ещё пара выстрелов, и она поехала дальше, оставляя за собой шлейф пыли и ощущение, что смерть просто проезжает мимо — пока что.

— Вы сидите здесь, — приказал Лёха, его голос звучал твёрже, чем он сам себя чувствовал. — Паш, погнали в вон тот дом. — Он кивнул на покосившееся здание напротив, чьи выбитые окна смотрели на нас, как пустые глазницы.

Парни перемахнули через окно, ловко, по-кошачьи, и притормозили у стены, прижавшись к холодному кирпичу, который, казалось, впитывал их страх.

— Готов? — спросил Паша, а сердце у самого то стучало так, что, наверное, его было слышно даже на той стороне улицы. Он старался не смотреть на Лёху, чтобы не выдать, насколько ему страшно, но пальцы сами собой сжимали рукоять пистолета.

— Сдохнуть? — криво усмехнулся Лёха, пытаясь спрятать свой ужас за привычной бравадой.

— Ну да, — хмыкнул Паша, и в этом хмыке было столько горечи, что он прозвучал почти как извинение.

— Всегда готов, — чуть ухмыльнулся Лёха, но эта ухмылка тут же сползла с его лица, когда из-за угла дома показалась тень.

Парни рванули прямо к дому, и в них начал стрелять Гарик — третий охотник, которого оставили его друзья, а сами поехали дальше. Пули впивались в землю, поднимая фонтаны пыли, и каждый выстрел звучал как приговор.

Паша забрался через окно, одним резким движением, будто его толкала сама судьба. А Лёха не успел. В окне вдруг показалась собака — та самая мутировавшая овчарка с оборванным ухом. Её шерсть стояла дыбом, глаза горели безумным огнём, а оскал обнажал длинные, жёлтые клыки. Она зарычала — низко, утробно, и этот звук пробирал до костей.

Горелов был вынужден отступить, и в этот момент пуля настигла его, впившись в бок. Он вздрогнул, будто его ударило током, и на секунду замер, не веря, что это произошло.

— Лёша... — вскрикнула Настя. После ухода парней мы осторожно подошли к окну и выглядывали в него, прижавшись лбами к холодному, шершавому камню, словно он мог нас защитить.

— Твою мать... — выругалась я, чувствуя, как внутри всё обрывается, а паника подступает к горлу, душит, не даёт дышать.

— Девочки, идите сюда! — позвал нас Гоша, который прижался к стене так плотно, будто хотел в неё вжаться и исчезнуть. — Из-за вас нас заметят!

— Насть, всё с ним нормально будет, — я крепко взяла девушку за плечо, как бы призывая её обратить на меня внимание, заставить её увидеть хоть что-то, кроме этого кошмара. — Горелов — собака живучая, он даже не почуял,я уверена. — хмыкнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя внутри всё дрожало. И всё-таки увела девушку от открытого пространства, подальше от этих проклятых окон.

— Ага, посмотрела бы я на тебя, если бы с Пашей что-то случилось, — обиженно фыркнула Настя, вытирая тыльной стороной ладони слёзы, которые она не хотела показывать.

— Поверь, он отделается лёгкой смертью, если его эти психи хлопнут, — бросила я, всё ещё злясь на Вершинина, хотя эта злость сейчас была просто ширмой для страха. — Ну ничего, вернётся — я ему устрою.

***

— Ай, кровь... Чё ж так больно... — прикусил губу Лёха, прижимая руку к животу. Его пальцы быстро становились липкими от крови, и он смотрел на них так, будто не мог поверить, что это его кровь, что это происходит с ним.

— Потерпи, — попросил Паша, когда они сидели, привалившись спиной к стене. Его голос был тихим, но твёрдым, и в нём слышалось столько заботы, сколько он вообще был способен сейчас дать.

Возле дома парни услышали шум подъехавшей машины и довольные, хриплые возгласы Богдана, Гарика и Максима — так звали охотников. Их смех звучал как скрежет металла по стеклу, заставляя каждый нерв в теле сжиматься в тугой комок.

— Тупая псина, — выругался Лёха, морщась от боли, которая накатывала волнами, сбивая дыхание.

— Какая псина? — не понял Паша, его взгляд метался по комнате, ища выход, какой-нибудь лаз, щель, через которую можно было бы ускользнуть.

— Ты не видел, что ли? — посмотрел на друга Лёха, и в его взгляде было столько усталости, что казалось, он вот-вот просто закроет глаза и уснёт, несмотря на боль. — Стремная. С арматурой в бочине.

Паша на секунду замер, представляя эту картину, и внутри всё похолодело. Если даже собака здесь стала монстром, то что говорить о людях?

— Так, ты бежать можешь? — спросил Вершинин, доставая пистолет.

Лёха согласно кивнул, стиснув зубы, чтобы не застонать.

— Тогда выбирайся отсюда и беги в крайний дом. Надо разделиться, — голос Паши звучал спокойно, но внутри у него всё кричало. Разделиться — значит стать ещё более уязвимыми, но это был единственный шанс, который у них оставался.

Лёха молча повиновался приказу Паши, оттолкнулся от стены и, прихрамывая, двинулся к пролому в стене.

***

— Они машину оставили! — воскликнула Настя, и в её голосе вдруг прорвалась не просто надежда — в нём зазвенела отчаянная решимость. Она выпрямилась, и глаза загорелись тем самым огнём, который появляется, когда человек наконец-то видит хоть какой-то выход. Я тоже оживилась — этот пикап был нашим единственным шансом убраться отсюда живыми. — Скорее, ребят, нам нужно её забрать!

— Как? — подал голос Гоша. Его голос звучал глухо, будто он говорил сквозь вату.

— Не знаю как, я водить не умею, — бросила Настя, и на секунду в её глазах мелькнуло отчаяние, но она тут же сжала кулаки, прогоняя его.

— Бежим, я поведу, — уверенно кивнула я, сама удивляясь собственной твёрдости. Внутри всё дрожало, руки чуть подрагивали, но я заставила себя смотреть прямо.

Настя удивлённо на меня вглядела, будто видела впервые.

— Вы больные? Они нас убьют! — завопил Гоша, и его крик прозвучал как скрежет по нервам. — А ключи? Где взять ключи?!

— Может, внутри... — нахмурилась я, подползая к окну. Пыль липла к коленям, царапала кожу, но я не замечала этого. Всё моё внимание было приковано к внедорожнику.

— А если нет? — спросил Гоша, и в этом вопросе было столько беспомощности, что мне на секунду стало его жаль. Но жалость сейчас была роскошью, которую мы не могли себе позволить.

— Вот ты трусливый урод, Гош! — не сдержалась Настя и с силой толкнула парня в плечо. Её рука дрожала, но в этом движении была вся её злость на этот мир, на этих охотников, на саму ситуацию.

— Да брось ты его, — отмахнулась я. — Сами справимся.

— Там оружие в машине, я стрелять умею. Меня брат с собой на охоту брал, — поделилась Настя, и в её голосе прозвучала странная гордость, будто это умение вдруг стало чем-то важным, чем-то, что могло нас спасти.

— Я тоже, меня дядя научил, — хмыкнула я, шустро пролазя в оконную раму. Холодный воздух ударил в лицо, и на мгновение я почувствовала себя живой, настоящей.

— Вы дуры! Они вас прибьют! — забился в истерике Гоша, его голос срывался на визг, и от этого звука хотелось закрыть уши.

— Да пошёл ты, — плюнула Настя, тоже вылазя в окно. Её движения были резкими, злыми, и в них читалась решимость, которой раньше не было.

***

Паша слышал, что охотники зашли в здание. Их шаги гулко отдавались по пустым коридорам, эхом разносясь по заброшке, и каждый шаг казался ему ударом молота по натянутым нервам.

— Раз-два-три-четыре-пять, — начал на весёлый мотив Максим, и от этой дурацкой, издевательской песенки у Паши внутри всё сжалось. — Вышел Москарь погулять, вдруг Максимка выбегает, пря...

Он не успел договорить, потому что Вершинин наставил на него пистолет. Металл в руке был холодным, тяжёлым, и этот вес придавал ему уверенности, которой так не хватало.

— Пизда тебе, Максимка, — процедил Паша, и в этот момент, когда он уже собирался нажать на курок, кто-то выстрелил. Звук раскатился по зданию, разбивая тишину вдребезги, следом послышался звон разбитого стекла и пронзительный писк сигнализации, который резанул по ушам, заставляя вздрогнуть.

— Твою ж мать! — стукнула по рулю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения. Пальцы впились в холодный пластик, и на секунду мне показалось, что я сейчас просто разожму их и убегу, бросив всё. Но я не могла.

— Что там? — спросила Настя, хватаясь за ружьё и проверяя патронник. Её движения были чёткими, отработанными, и в этой собранности было что-то успокаивающее.

— Ключей нет, надо провода соединять, — ответила зло я, стараясь не смотреть на неё, чтобы не выдать, насколько я сама не уверена в том, что делаю.

— Ты и это умеешь? — удивилась Настя, и в её взгляде было столько восхищения и недоверия, что на секунду мне стало неловко.

— Нет, но я попробую, — сказала я, стискивая зубы. — Ты на стрёме.

***

— Сука, у него ствол! — заорал Максим, вытирая лицо от крови. Его слегка царапнуло осколком, и теперь по щеке тянулась тонкая красная полоска, которая выглядела до нелепого жалко на фоне всего этого безумия. Паша бросился бежать, пригибаясь от выстрелов, которые свистели над головой, будто злые осы. Он едва не наскочил на дуло, торчащее из-за угла, но, слава богу, его пронесло.

Перепутав своего друга с Пашей, Максим застрелил его. Осознание ударило его, как пощёчина, и он испуганно закричал, его крик был полон ужаса и отчаяния, будто он вдруг понял, что переступил черту, за которой нет возврата.

Тем временем Вершинин выбрался из здания и под огневую очередь добрался до машины. Его куртка была в пыли и грязи, лицо — в царапинах, но он двигался, не останавливаясь, будто сам страх гнал его вперёд.

К девчонкам присоединился Гоша. Он подбежал, тяжело дыша, и Настя передала ему ружьё, а себе достала ещё одно, будто запас оружия мог сделать её увереннее.

— Что с Лёшей? — тут же спросила она, когда Паша оказался рядом. В её голосе слышалась такая тревога, что казалось, если ответ будет плохим, она просто сломается.

— Я не знаю, он в том доме был, — ответил Паша и постучал по стеклу. — Ты что там делаешь?

— Не мешай, с тобой я потом разберусь, — отмахнулась я, сосредоточенно оголяя провода и пытаясь соединить их. Руки дрожали, пальцы не слушались, но я заставляла себя быть аккуратной. Хотя сердце забилось радостно, когда я услышала его голос. Живой, чёрт! Это было самое важное.

— Лёха, если слышишь, беги к нам! — закричала Настя, её голос сорвался на крик, но она не остановилась.

— Мы прикроем! — дополнил Паша, и в этих словах было столько уверенности, что даже я на секунду поверила, что у нас всё получится.

— Вон он! — обрадовалась Настя и сделала пару выстрелов, прикрывая Лёху, который, прихрамывая, выбежал из дома. Его куртка была в крови, лицо — бледным, но он бежал, и это было главное.

— Вся банда в сборе, — довольно хмыкнула я, совершив первую попытку завести машину. Та загудела, но тут же заглохла, и этот звук прозвучал как насмешка судьбы.

— Вроде насквозь, то течёт сильно, — ответил Лёха, заметив внимательный взгляд Насти на его рану. Он пытался говорить спокойно, но в его голосе слышалась боль, которую он скрывал.

— Несильно, если б сильно было, ты б давно кровью истёк, — сказал Паша, бросив быстрый взгляд на друга. В этом взгляде было столько заботы, сколько он вообще мог сейчас выразить.

— Ну спасибо, братишка, — выдавил с сарказмом Лёха, и эта привычная колкость прозвучала как знак того, что он всё ещё с нами, всё ещё держится.

— Ну прям друг года, — не удержалась я, и на секунду напряжение чуть спало, будто мы позволили себе маленькую передышку.

— Давайте уедем, — настаивала Настя, её голос дрожал, но в нём слышалась решимость. — Просто уедем.

— Они точно что-то задумали, — произнёс Паша, и в его голосе звучала уверенность, от которой становилось не по себе. — Точно вам говорю.

И в эту минуту раздались выстрелы и крик Максима: «А-а-а, суки!»

— Алина, пригнись! — закричал Паша, испугавшись за девушку, и в этом крике было столько страха и заботы, что на мгновение весь мир сузился до этого одного слова.

— Вашу ж мать, — я прижала голову к коленям, чувствуя, как холодный металл пола обжигает кожу.

— Вон он, в том окне, — закричал Лёха, достав себе ружьё. Его движения были резкими, но точными, будто боль только обострила его рефлексы.

В то время Гарика ликвидировал кто-то неизвестный ребятам. Чья-то рука схватила его за горло и полосанула, и он умер, так и не успев понять, что произошло.

Ребята начали палить в окно, а Максим в ответ, как вдруг в него попали, и он вывалился в окно. Его ликвидировал тот же неизвестный, что и Гарика, на этот раз выстрелом в спину.

— Это не я, — сказала Настя, оглядываясь на ребят, будто боялась, что они подумают на неё.

— И не я, — заверил Лёха, его голос звучал спокойно, но в глазах читалось облегчение.

— Я тоже не успел, — ответил Паша, и в его взгляде была странная смесь вины и благодарности за то, что это сделал не он.

— Я тоже, — тихо сказал Гоша, и в этом «тоже» было столько страха, что становилось его почти жаль.

А я снова сомкнула провода, и на этот раз машина завелась. Мотор взревел, наполняя воздух гулом, который звучал как музыка победы.

Ребята заметили тот самый чёрный тонированный джип, который уезжал, оставляя за собой шлейф пыли и вопросов.

— Зачем он это делает? Он в прошлый раз помешал нам, — раздражённо сказал Паша, будто этот неизвестный нарушал какой-то неписаный кодекс, и это его бесило.

— Он меня спас, — напомнила Настя, и в её голосе звучала тихая благодарность, которую невозможно было не услышать.

— Да кто это, нахуй, такой, а! — рявкнул Лёха, и в этом крике была вся его усталость, вся злость на эту ситуацию, на этих людей, на весь этот безумный мир.

— Может быть, ангел-хранитель, — предположила Настя с улыбкой, которая была чуть дрожащей, но настоящей.

— Ага, на чёрном джипе и со стволом, — ухмыльнулся Лёха, и эта ухмылка была как глоток свежего воздуха.

— Давайте мы потом это выясним, а сейчас валить надо, — сказала я, и ребята, словно опомнившись, забрались в машину, каждый со своими ранами, страхами и надеждами.

— Ты чё, тоже водить умеешь? — удивился Лёха, глядя на меня так, будто видел в первый раз.

— Представь себе, умею, — чуть едко ответила я, но в этой едкости не было злости, только облегчение от того, что мы всё-таки выбрались.

— А что раньше не сказала? — нахмурился Горелов, и в его взгляде читалось лёгкое разочарование, будто я лишила его возможности быть героем.

— Боялась, что мы ее рулить заставим, — пошутил Паша, садясь на переднее сидение. — А где ключи? Ты как её завела? — Он заметил провода, и тогда понял. В его взгляде читалось уважение, смешанное с восхищением, и это было дороже любых слов.

— Нифига себе, такое не каждый пацан умеет, — присвистнул Лёха, качая головой.

— Она ещё и стреляет, — добавил Гоша, и в его голосе звучало что-то похожее на гордость.

— Да Алинка у нас вообще сокровище, — рассмеялась Настя, и её смех был звонким, чистым, будто смывал с нас всю эту грязь, весь этот ужас.

— А вы только сейчас это поняли? — улыбнулась я, шустро страгиваясь с места.

Машина рванула вперёд, выбрасывая из-под колёс комья земли, и мы помчались прочь, оставляя позади степь, заброшки и этих охотников, будто всё это было просто дурным сном, который наконец-то закончился.