Чернобыль// Соседка// Паша

В новом подкасте Игорька были фотографии заброшенной Припяти — кадры, от которых по коже бежали мурашки. На снимках город выглядел не просто покинутым, а будто стёртым из реальности: пустые окна пялились на фотографа чёрными провалами, ржавые качели застыли в неестественном наклоне, а асфальт растрескался так, словно земля под ним пыталась вырваться наружу. Игорь рассказывал про собаку, которая за ним увязалась, — мутировавшую овчарку с одним ухом. В его голосе слышался то ли страх, то ли восторг: он покормил её, и с тех пор животное не отставало ни на шаг, будто знало что-то, чего не знал сам подкастер. Видео этот чудак завершил заявлением о возвращении в Москву.

— Куда? — выпучила глаза я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нелепости этих слов.

— Этот урод в Москву решил вернуться?! — взвился Вершинин, резко подавшись вперёд, — Когда это он снял?

— Сейчас... — замялся Петрищев, теребя край куртки. — Видимо, вчера.

— Так он же обратно уехал, — огласила Антонова, и в её голосе прозвучала надежда, что всё это просто ошибка, дурная шутка.

— Тогда почему мы его не видели? — вопросила Настя, оглядываясь, будто Игорь мог прятаться где-то здесь, среди теней.

— По другой дороге уехал?.. — пожала плечами Аня, но в этом движении сквозила неуверенность.

— Не думаю, — сказал Гоша, качая головой. — По другой дороге надо всю страну объехать.

— Тогда он там остался, других вариантов нет, — кивнул Вершинин, и фраза повисла в воздухе, тяжёлая, как бетонная плита.

— Нет, есть ещё один вариант, — усмехнулся Лёша, а потом вдруг дёрнулся, будто от внезапного холода. — Его жахнули мутанты!

— Дурак! — хмыкнула я и шутливо стукнула его по плечу, но даже этот жест вышел напряжённым, неестественно резким.

— О, смотрите, знак какой-то, — удивился Гоша, тыча пальцем в экран, где мелькнул жёлтый треугольник с чёрными лопастями.

— Всё, мы в зоне... — сообщил Паша, и от этих слов будто стало тише, словно город за пределами экрана уже начал диктовать свои правила.

Ребята проехали захоронённое село: каждый участок был обставлен знаком радиоактивной опасности, и эти знаки стояли, как часовые на границе мира живых и чего-то иного. Потом проехали стелу города Припять и заехали в него. Ни животных, ни людей, ни единой души. Город был мёртв, и эта тишина давила сильнее любого крика, нагоняя тоску, которая пробиралась под кожу и оседала где-то в груди свинцовой тяжестью.

Проехав по улицам, друзья остановились возле ДК «Энергетик» и вылезли из машины. Ветер гнал по асфальту обрывки бумаги и сухие листья, и этот шорох звучал как шёпот забытых голосов.

— И чё? Чё мы остановились? — спросил Лёша, озираясь с деланным безразличием, будто нарочно пытался не замечать, как дрожат его пальцы.

— Я не могу понять, куда нам ехать дальше, — ответил Паша, глядя на карту, которая вдруг стала казаться бессмысленным набором линий. — Он либо по другой дороге уехал, либо он ещё здесь, до сих пор.

— Паш, отсюда нет другой дороги, — проинформировал Гоша, и в его тоне не было ни капли сомнения — только холодная, неумолимая правда.

— Получается, он ещё здесь? — спросила я и мой голос звучал ровно, без дрожи, хотя где-то внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия.

— Получается, так, — покачал головой Паша. — Ладно, давайте поищем его.

Они снова сели в машину и поехали по улицам города, и каждый поворот казался одинаковым, будто Припять играла с ними, подкидывая одни и те же декорации. Заехав в какой-то двор спального района, ребята снова остановились: Гоша пытался загрузить видео, которое никак не хотело грузиться, будто сеть здесь была чужой, не предназначенной для человеческих голосов.

Петрищев вышел из машины и открыл багажник, чтобы найти зарядку. Но вместо неё он увидел большой рюкзак, чужой и тяжёлый на вид. Он постучал по дверце, зовя ребят, и этот стук прозвучал в мёртвой тишине слишком громко, почти вызывающе.

Из машины вышли остальные.

— Чьё это? — спросил Гоша, наклоняясь к сумке, словно она могла сама ответить.

Но сумка не принадлежала никому из друзей.

— У нас в багажнике чья-то сумка, но мы не знаем, чья она, — взмахнул руками Паша, и в этом жесте было столько растерянности, что на мгновение все замолчали, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась наполненной чьим-то незримым присутствием.

Вершинин начал смотреть содержимое рюкзака: платы, зарядки, какие-то провода, перепутанные, как нервы. И среди всего этого он увидел большой прибор с фонариком.

— А, это дозиметр вроде, — сказал стоящий рядом с Вершининым Гоша, и даже это обычное слово прозвучало здесь как заклинание, призванное отогнать страх.

— Ааа! Так эта сумка того таджика... ну, того, с придурью! — сообразил Лёша, а затем, спохватившись, более цензурно уточнил: — Ну... в смысле, он вроде не в себе был.

Вдруг все перевели взгляды на Горелова.

— Чё? — удивился тот, отступая на полшага, будто хотел спрятаться от этих взглядов.

— Объясняй, — потребовал Паша, и его голос прозвучал жёстко, без привычной дружеской мягкости.

— Да я про него знаю не больше, чем вы... Ну... — запнулся Горелов, теребя пуговицу на куртке.

— Ну, он тебе что-то про это говорил? — задала вопрос я, скрестив руки на груди и глядя на Горелова с холодной внимательностью. В её взгляде не было злости, но была такая собранность, что от него хотелось поскорее отвести глаза.

— Ну да... Он что-то там говорил про вещи... что он везёт их какому-то Андрею, что они ему очень нужны. Там вся эта хрень техническая... типа счётчик радиации...

— Странно, что ты там ничего не украл из этой сумки, — бросил Гоша, и фраза повисла в воздухе, ядовитая и острая.

Ребята одновременно посмотрели на Петрищева. Лёша мгновенно изменился в лице — из дерзкого и насмешливого оно стало напряжённым, почти испуганным.

— А? Что ты ляпнул? — рявкнул он.

— Да действительно странно, — подхватила Аня, и в её словах не было злобы — только холодное недоумение.

— Вы что, охренели совсем? — Лёша шагнул вперёд, сжав кулаки, и воздух между ними будто загустел от напряжения.

— Ребят, хватит! — вмешалась Настя, вставая между ними, как тонкая, но твёрдая преграда. — Лёсик, ну чего ты сразу заводишься?

— Слушайте, вы все такие правильные, блять!— выкрикнул он, и эхо его голоса, казалось, отскочило от пустых домов и вернулось обратно, умноженное на пустоту.

— Лёш, а можно без мата, пожалуйста? — попросила Аня, и её голос дрогнул, выдавая, насколько ей страшно и неуютно.

— Слушай, Ань, а не пошла бы ты нахуй— начал он, но тут же осекся, увидев, как потемнело лицо Паши.

Вершинин резко посмотрел на Лёшу, пожирая его недовольным взглядом, в котором не было ни шутки, ни снисхождения — только предупреждение.

— Лёха, извинись, давай— сказал он спокойно, и от этой спокойной твёрдости Лёше стало не по себе.

— А то что? — дерзко бросил он, но уже без прежней уверенности.

— Узнаешь что, — спокойно ответил Вершинин, и в этой фразе не было угрозы — только обещание, которое не хотелось проверять.

— Да? — спросил Горелов, но голос его уже звучал тоньше, будто он сам не верил в свою браваду.

— Да, — коротко кивнул Паша.

— Вот вы нервные стали, друзья мои... — пробормотал Лёша, пытаясь вернуть себе прежний тон, но получалось жалко. — Ань, ты чё, обиделась? Ань, ну прости меня... Ну я же пошутил.

— Да пошёл ты! — отрезала Аня и отвернулась, пряча блестящие от слёз глаза.

Алина осталась стоять там, где стояла, чуть приподняв подбородок, будто удерживая равновесие между справедливостью и верностью дружбе. Потом медленно перевела взгляд на Лёшу — не с упрёком, а с тем особенным спокойствием, которое бывает у тех, кто не любит лишней суеты, но не терпит несправедливости.

— Ты сейчас не с ней ссорься, — сказала Алина ровно, почти буднично, но в этой будничности слышалась сталь. — Мы тут не для этого. Если нервы сдают — держи при себе. Или, если хочешь, я могу тебя подменить: ты посидишь, отдышишься, а я побуду на стреме. Но не надо срываться на Ане. Она и так на взводе.

Лёша на секунду замер, будто эти слова ударили сильнее любой грубости. Он хотел было огрызнуться, но встретил её прямой, спокойный взгляд — и не смог.

— Ладно... Ладно, — буркнул он, опуская плечи и разжимая кулаки. — Прости, Ань. Я... просто нервы ни к чёрту.

Аня не повернулась, но плечи её чуть расслабились.

— Ребят, загрузилось! — крикнул из машины Гоша и вышел, держа телефон так, будто это был не гаджет, а ключ к разгадке. — Смотрите.

Все столпились вокруг экрана. На нём дрожал кадр из нового видео подкастера:

«Бензина нет, всё! Теперь только пешком. Короче, хотите — верьте, хотите — нет. Я решил вернуться, обратно еду, еду — и Припять, город снова. То есть я выехал из него, прямо еду и опять приехал в то же самое место. Я второй раз поехал: дорога, лес, столбы эти... Дорога прямо, не загнутая какая-то. Да тут таких нет вообще — и опять Припять...»

— Что он несёт? Типа он уехать не может? — придирался Лёша, но в его голосе уже не было прежней бравады — только нервозность, которую он пытался скрыть за грубостью.

— Тихо ты! — шикнула Алина, не повышая голоса, но так, что все невольно притихли. Она стояла прямо, будто бросая вызов этой мёртвой тишине. — Дайте дослушать.

На экране Игорь продолжал, и теперь в его словах слышался настоящий ужас:

«Он обманул меня... Зачем он обманул меня? Ещё эта собака... Я уезжал от неё на мотоцикле, но она... всё время оказывается рядом. Это всё как бред. Помогите мне...»

Видео закончилось, и тишина, наступившая после, была гуще и тяжелее, чем прежде.

— Он сказал, что его обманул кто-то. Что это значит? — спросил Гоша, глядя на экран, будто надеялся, что тот снова оживёт и даст ответ.

— Я не знаю, но мне страшно, — тихо сказала Настя, и её слова прозвучали как признание, которое никто не хотел слышать, но все уже чувствовали.

— Тут бояться нечего, — сказала Алина, чуть жёстче, чем нужно, будто специально придавала голосу твёрдости, чтобы заглушить собственный внутренний холод. — Страх только мешает. Мы найдём его. Просто нужно не паниковать и делать всё по порядку.

Её слова не звучали как утешение — скорее как приказ самой себе и остальным держаться. И от этой сдержанной уверенности даже Лёша расправил плечи.

— Паш, а что дальше делать будем? — спросила Настя, глядя на Пашу так, будто он один мог удержать этот рассыпающийся мир.

— Всё очень просто, — ответил парень, но в его «просто» не было лёгкости — только решимость, выкованная из страха и ответственности. — Находим этого утырка. Забираем деньги и сваливаем отсюда. Объехать этот город — часа два максимум. И всё, едем домой. Поехали.

Все сели в машину и поехали дальше, и на этот раз никто не шутил, не спорил, не пытался казаться храбрее, чем есть. Они просто ехали, а мёртвый город смотрел на них пустыми окнами, будто знал, что не всех он отпустит обратно.

***

«Волга» замерла у обочины, будто сама выдохнула от усталости. Перед ними, высясь над руинами парка, стояло заброшенное колесо обозрения — ржавое, перекошенное, с кабинками, застывшими под странными углами. Оно казалось не аттракционом, а каким-то зловещим механизмом, который когда-то крутил человеческие судьбы — а теперь просто ждал, когда кто-нибудь снова попробует его завести.

Настя первой выскользнула из машины. Её движения были резкими, нервными, но в глазах вдруг вспыхнул озорной огонёк.

— Смотрите... — прошептала она, будто боялась спугнуть это внезапное чувство. — Я в детстве мечтала на таком прокатиться.

Лёха хмыкнул, и в этом звуке было столько облегчения, что становилось ясно: ему отчаянно хотелось хоть на минуту перестать думать о мёртвом городе, о том, что они сами могут так и не выбраться отсюда.

— Так прокатись! — рявкнул он нарочно громко, будто хотел перекричать саму Припять.

Он подсадил Настю, помогая забраться в одну из кабинок. Та протестующе скрипнула, качнулась, но выдержала. Лёха упёрся в бок кабинки и начал её раскачивать — сначала осторожно, потом всё сильнее.

— Хватит,она же упадет! — визжала Настя, но в голосе её не было страха — только смех, звонкий и немного истеричный, будто он помогал сбросить напряжение, копившееся часами.

— Не упадет, made in USSR! — кричал Лёха, сам заражаясь этой игрой, и на миг все ужасы дня отступили, растворились в этом нелепом, почти детском веселье.

Тем временем Гоша, Паша и Аня опустились на старое бревно, потемневшее от дождей и времени. Бревно казалось странно неуместным среди бетона и ржавчины — будто кусочек нормальной, живой природы, случайно забытый здесь.

Паша достал планшет и снова уставился на фото из подкаста. Глаза уже слипались от усталости, но он заставлял себя вглядываться в каждую деталь.

— Смотри сюда, — тихо сказал он Гоше, приближая экран. — Вот видишь,что сзади.

Петрищев наклонился, вглядываясь в размытый кадр.

— Ну здание какое-то— пробормотал он.

— Я понимаю,что здание— ответил Паша,указывая на деталь на фото — Табличку видишь? Ее можно как-нибудь увеличить?

— Не знаю, я попробую— вдруг встрепенулся Гоша. — Но мне опять зарядка нужна.

Он поднялся и быстро пошёл к машине, оставив Пашу и Аню одних.

Я всё это время держалась в стороне. Не подходила ни к колесу, где Настя и Лёха продолжали дурачиться, ни к бревну, где ребята обсуждали маршрут. Ходила неподалёку, то замедляя шаг, то снова ускоряясь, словно пыталась удержать внутри нарастающее напряжение.

Но, проходя мимо бревна, невольно услышала обрывки разговора Антоновой и Вершинина.

— А если бы... На месте этого подкастера оказалась вдруг я— тихо спросила Аня, глядя на Пашу так, будто от его ответа зависело что-то очень важное.

Вершинин чуть нахмурился, не сразу понимая, к чему она клонит.
— Чего?

Аня не успокоилась.

— Ну ты бы стал меня искать?

Паша на секунду замер, потом хмыкнул без веселья.

— Ну если б ты у меня восемь лямов бы сперла, я б тебя из-под земли достал —

— А так просто?..—

Антонова не успела получить ответ на еще один интересующий ее вопрос. Я подошла резко, будто что-то толкнуло вперёд. В воздухе повисло напряжение, густое, как предгрозовая тишина.

Я протянула руку прямо к Паше, пальцы чуть подрагивали от сдерживаемых эмоций, а в глазах вспыхивало что-то острое, колючее:

— Дай телефон.

Вершинин не раздумывая мягко стукнул её по руке — не грубо, но твёрдо, чтобы сбить этот резкий, требовательный тон. Движение вышло почти автоматическим, привычным — будто он уже не раз гасил её вспышки, зная, что за ними прячется не злость, а страх.

— Зачем? — спросил он спокойно, но так, что спорить не хотелось. — Сядь.

И, не дожидаясь моего решения, потянул меня вниз, усадив рядом с собой. Наши плечи соприкоснулись — тёплое, простое касание, которое на миг выбило из меня весь боевой запал.

И ещё — он видел, как перед этим она скользнула взглядом по Ане, которая будто невзначай наклонившись к нему, стараясь поймать его внимание. В глазах Ефремовой тогда мелькнуло что-то острое, болезненное, и вот теперь — этот резкий выпад.

Я хотела возразить, хотела выдернуть руку, напомнить, что не какая-то девочка, которой указывают, что делать. Но слова застряли где-то в горле, потому что Паша смотрел на меня не с насмешкой и не с раздражением, а с той самой тихой усталостью, которая почему-то пугала меня больше любой злости.

— Тёте надо позвонить, — упрямо повторила я, опуская взгляд, чтобы он не заметил, как в глазах начинает предательски щипать. — Это важно.

— Сначала выберемся отсюда, — продолжил он уже мягче, но без уступок. — А потом вместе позвоним.

Я лишь фыркнула, демонстративно отстранившись, будто показывая: «Я тут не потому, что ты мне приказал, а потому что сама так решила».

Паша заметил это движение и чуть прищурился. Ему не нравилось это её вечное желание держаться особняком, будто она одна против целого мира. В его взгляде мелькнуло раздражение — не злое, а усталое, будто он просто не понимал, зачем она всё время возводит между ними невидимые стены.

В этот момент к ним подбежал Петрищев, глаза у него горели, а лицо было непривычно оживлённым.

— Паш, нашел!— выкрикнул он, едва переводя дыхание. — Это школа.

Паша секунду посидел, переваривая информацию, потом резко поднялся.

— Тогда поехали. Не теряем

Они расселись по местам, мотор взвыл, и машина снова рванула вперёд, оставляя позади ржавое колесо обозрения, которое, казалось, провожало их скрипучим взглядом своих перекошенных кабинок.

Напряжение между Вершининым и Алиной никуда не делось — оно просто ушло вглубь, спряталось под слоем спешки и необходимости действовать. Ефремова смотрела в окно, сжав губы в тонкую линию, а Паша, сидя за рулём, время от времени бросал на нее короткие, резкие взгляды — будто хотел что-то сказать, но сдерживался, понимая, что сейчас не время. И в этой тишине, наполненной невысказанными словами, чувствовалось: разговор между ними ещё не закончен. Он просто отложен — до того момента, когда они наконец выберутся отсюда.

***

— Посидите пока,ладно — сказал Паша, обращаясь ко все,но взгляд задержал именно на мне. — Лех? — ребята отправились на разведку территории.

Лёха и Паша ушли вперёд — их силуэты быстро растворились в полумраке, будто их проглотила сама заброшенная территория. Вокруг тянулись ряды покосившихся построек, ржавые каркасы, обломки заборов — всё это выглядело так, словно мир здесь давно сдался и перестал сопротивляться времени.

Девочки и Гоша остались в машине. Внутри пахло затхлостью и старой обивкой, а стёкла будто нарочно усиливали ощущение замкнутого пространства. Петрищев, едва захлопнулась дверь за парнями, заблокировал передние двери. Звук прозвучал неожиданно громко, как сухой выстрел, и все невольно вздрогнули.

— Ты чего?! — первой вскинулась я. Мой голос в тесном салоне прозвучал резче, чем хотелось бы. — Зачем ты двери заблокировал?

Гоша на секунду замер, будто сам не до конца понимал, зачем это сделал, а потом выдавил:

— На всякий случай. Мало ли кто тут ходит.

Настя, прижавшаяся к окну, обернулась:

— Но если что-то случится, мы же не сможем быстро выскочить!

— Именно поэтому и заблокировал, — упрямо буркнул Гоша. — Чтобы никто не смог быстро заскочить.

Я фыркнула, скрестила руки на груди и отвернулась к стеклу. Было душно, тесно, а ещё невыносимо бесило это ощущение, будто лишили права решать.

— Ну да, классика, — пробормотала я — Сначала нас оставляют, потом запирают, будто мы дети, которым нельзя доверять.

Аня, до этого молча теребившая край куртки, вдруг вскинула голову:

— Да ладно тебе, Алина. Он же не со зла. Просто волнуется. И заботится о нашей безопасности. —

«Ну проснулась, зануда. Сейчас все мозги проест.»

— Спасибо за заботу, Гошанчик— я резко хлопнула парня по плечу — Но я и сама в состоянии о себе позаботится, в отличие от некоторых.

— Я не это имела в виду, — спокойно, но твёрдо ответила Аня, и в этом спокойствии почудилась насмешка. — Просто не надо из него врага делать. Тут и так всё на нервах.

— А я и не делаю, — процедила я, хотя сама чувствовала, как внутри всё сжимается от напряжения. — Не надо мои слова перекручивать.

Настя переводила взгляд с одной на другую, будто следила за теннисным матчем, и наконец тихо вставила:

— Девчонки, не надо... Тут и правда жутковато. Давайте просто подождём.

— Знаешь, Аня, — мой голос стал тише, но от этого прозвучал только опаснее, — ты всегда такая правильная. «Давайте не будем ссориться», «он просто волнуется»... А может, тебе просто удобно, когда всё по твоим правилам?

Аня побледнела, и на миг в её глазах мелькнуло что-то уязвимое — но почти сразу она спрятала это за привычной маской спокойствия.

— Удобно? — переспросила она, чуть приподняв подбородок. — Мне неудобно, когда ты на всех кидаешься, Алина. Может, дело не в Гоше и не в дверях, а в том, что ты сама не знаешь, чего хочешь?

Я резко выдохнула, будто получила удар под дых.

—«В данный момент я хочу тебя прибить» —прикусила губу, понимая,что бросаться такими словами сейчас уж точно не стоит.

Гоша, до этого молча сжимавший планшет так, что побелели костяшки, наконец встрял:

— Хватит. Обе. Мы тут не для того, чтобы друг друга грызть. Парни скоро вернутся. Просто... посидим спокойно.

— Кстати говоря, вот и они. — Мадышева кивнула на появившихся к капота ребят.

***

Вершинин разложил родительские деньги и принялся их считать. Пачки лежали неровно, будто в спешке, и он по одной выравнивал их, проводя пальцем по краям. Я смотрела на эти деньги и чувствовала, как внутри всё сжимается — не от суммы, а от того, как нелепо и страшно они здесь смотрятся, посреди этой заброшенной улицы, среди облупившейся краски и ржавых остовов машин.

— Ну и сколько в итоге? — спросила Настя, оглядывая пачки. В её голосе слышалась неловкость, будто она сама стыдилась даже задавать этот вопрос.

— Где-то пять с половиной миллионов. Два с половиной эта тварь успела промотать... — Паша произнёс это ровно, без надрыва, но в этой ровности чувствовалась такая усталость, что мне вдруг захотелось подойти и просто положить руку ему на плечо. Но я не подошла. Не потому, что не хотела, а потому, что знала: сейчас любое прикосновение будет лишним, слишком личным, слишком заметным.

— Ну это, наверно, не так плохо, если бы все... — тихо сказал Гоша, будто пытался найти хоть какой-то светлый край в этой тёмной истории.

— Всё же лучше, чем ничего, правда? Родители расстроятся... — сказала я, глядя на Пашу. И в этот момент мне стало стыдно за собственную резкость, за то, как я до этого торопила всех, будто эта спешка могла что-то исправить. Но стыд тут же спрятался за привычным раздражением — я не умела быть мягкой, когда вокруг всё летело кувырком.

Помолчав около минуты, Гоша наконец сказал:

— Ребят, поедем домой уже?

Голос у него был усталый, будто он сам не верил, что кто-то всерьёз захочет остаться.

— Ты чего, а как же он? — тут же вскинулась Аня.

— Кто?

— Ну, подкастер... Он же нас просил ему помочь, — напомнила Аня, и я раздражённо закатила глаза. Её вечная доброта сейчас казалась мне почти вредной — будто она не понимала, что мы не спасатели, мы просто подростки, которые и сами не знают, как отсюда выбраться.

— Ни о чём он именно нас не просил, — недовольно фыркнула я.

— Ну нет. Тут я соглашусь с Гошей, — подал голос Лёша. — Да нахрен нам этот придурок нужен? Вот уж не знаю, как здесь он «заплутал». Но клал я на него...

Все смотрели на Лёшу. Даже ветер будто стих на секунду, прислушиваясь.

— Чё? Пусть здесь и сдохнет. Реально заслужил. Ну разве я не прав? — Горелов обвёл друзей глазами, искал поддержку — и нашёл её в лице меня. — Хотя бы за мужика, которого он сбил. Не?

— Я согласна с Лёхой, — выступила я. — Мы и так из-за этого придурка столько времени потеряли. Ни пошёл бы он куда подальше?!

— Ребят, ну так нельзя... Но он же человек. Представьте, он один здесь где-то бродит, — пыталась настаивать Аня, не обращая внимания на меня и Лёху. Её голос звучал отчаянно, будто она цеплялась за эту мысль, как за что-то правильное, единственное, что ещё можно спасти в этом хаосе.

— Не-е, он наверняка уже нашёл себе братьев по разуму среди мутантов, — я с ехидством посмотрела на Горелова, и он кивнул, как бы хваля. На миг мне стало легче: по крайней мере, я не одна тут такая злая.

— А если бы ты была на его месте? — резко заявила Аня, с вызовом смотря на меня. В её глазах вспыхнуло что-то упрямое, почти боевое — она не собиралась сдаваться.

— Что? — сделала вид, что не поняла, потянув время, чтобы подобрать слова поострее.

— А если бы ты оказалась на месте Игоря? — повторила Аня, не сводя с меня взгляда.

— Я? Ты совсем что ли рехнулась? Я бы ни за что в жизни не украла у Паши восемь лямов, а значит, и в ситуации этой никогда бы не оказалась, — выпалила я. И сама почувствовала, как эти слова ударили не только по Ане, но и по мне самой — потому что в них прозвучало то, чего я боялась больше всего: будто я ставлю себя выше, будто мне легко судить.

Я мельком глянула на Настю — она опустила глаза, уставилась на трещины в асфальте, будто там был написан ответ на все вопросы. Промолчала. И это молчание ударило почти так же больно, как слова Ани: она не хотела лезть в ссору, не хотела выбирать сторону. А мне хотелось, чтобы кто-то просто сказал: «Ты не такая, ты бы не стала».

Паша резко оборвал всё это:

— Хватит. — Голос у него прозвучал негромко, но так твёрдо, что все невольно притихли. — Ладно, Аня права. Надо найти его.

— Что?.. — растерялась я. Мне казалось, что мы уже всё решили, что сейчас мы просто развернёмся и уйдём, и пусть этот долбоеб системщик разбирается со своими бедами сам.

Лёха посмотрел на Пашу и взмахнул руками, выражая всё своё недовольство — будто этими руками он пытался стряхнуть с себя саму идею продолжать эту погоню.

— Ну хотя бы чтобы морду ему набить, — буркнул он, но в этом бурчании уже слышалось смирение: если Паша сказал «надо», значит, надо.

Такой расклад парню понравился больше, и он с кривой ухмылкой пошёл в сторону здания, нарочно громко шаркая ботинками по щебню.

— Спорим, он в школе? — бросил через плечо, и этот обычный, почти мальчишеский азарт на секунду разогнал тяжёлую тишину.

Мы потянулись за ним. Кто с облегчением, что конфликт погас, кто с досадой, что придётся идти дальше. Я шла, засунув руки глубоко в карманы, и старалась смотреть строго вперёд, не встречаться ни с кем взглядом. Потому что если кто-нибудь сейчас посмотрит на меня чуть внимательнее, то сразу увидит, как сильно меня задели собственные слова — и как хочется, чтобы Паша хоть на секунду остановился, обернулся и сказал: «Я знаю, ты бы не стала». Но он не оборачивался. И я шла дальше, глотая эту неловкость, как горькую таблетку, которую всё равно придётся проглотить.

***

Ребята зашли в заброшенную школу — она пустовала, и казалось, сама тянулась к земле, оседая под тяжестью времени. Половины перекрытий уже не было, штукатурка висела лохмотьями, а в коридорах пахло пылью, сыростью и чем-то давно забытым, будто само здание хранило в себе выдохнутый когда-то воздух тех, кто здесь жил и учился.

— Игорь! — закричала Аня, и её голос, звонкий и настойчивый, ударился о голые стены и рассыпался эхом, вернувшись к ним каким-то чужим, искажённым отзвуком.

— Подкастерское говно-о-о! — подхватил Лёша, нарочно растягивая звук, чтобы он прокатился по пустым классам. — Поделись грибами, тварь!

Они позвали его ещё пару раз, но в ответ — только тишина, густая, как кисель, и от этого становилось не по себе. Не то чтобы страшно, а как-то неуютно, будто школа не хотела, чтобы здесь звучали чужие голоса.

Паша предложил осмотреть пару классов, и ребята молча согласились — не потому, что верили, что найдут Игоря, а потому, что стоять и просто слушать тишину было ещё хуже.

Зайдя в один из кабинетов начальных классов, они замерли. В центре комнаты стоял учительский стол, а на нём — стопка тетрадей, нетронутая с весны 86‑го года. Пыль лежала на них ровным слоем, будто время аккуратно накрыло их покрывалом и больше не трогало.

Лёша взял одну тетрадь и начал читать, нарочно театрально, чтобы сбить напряжение:

— Елена Антонова. Сочинение «Моя семья». «Моя семья большая...»

— Елена Антонова? Дай! — Аня выхватила тетрадь у Лёши и принялась читать сама, уже без смеха, тихо и внимательно:

«Моя семья большая: мама, папа, Грушка и я. Грушке много лет, и у неё уже не может быть котят, потому что она старая. Я люблю Грушку, маму и папу тоже люблю. Папа работает на блоке, а мама в парикмахерской. Мы с мамой слушаем радио...»

На секунду все замолчали. Даже Лёша перестал кривляться.

— Интересно, а что с ней теперь? — тихо спросила Настя, будто боялась спугнуть этот хрупкий кусочек прошлого.

— Ну, если в 86‑м она была в четвёртом классе, значит, ей тогда было лет десять. Сейчас ей где-то тридцать пять, может, чуть больше, — предположил Гоша, и в его голосе прозвучала странная, почти бережная задумчивость.

— Ну я не знаю, чё с ней, но Грушке точно капец, — усмехнулся Лёша, пытаясь вернуть всё на свои места, но шутка прозвучала плоско и даже как-то горько.

Ребята вышли из школы ни с чем. Воздух снаружи казался чище, будто за стенами школы оседала вся эта тяжесть чужих воспоминаний.

— Скоро стемнеет, надо ехать, — сказал Паша, и в его словах не было ни спешки, ни раздражения — просто констатация факта, к которому все были готовы.

Но Аня вдруг указала на шестнадцатиэтажный дом, на крыше которого тускло поблёскивал железный герб СССР, словно застрявший осколок другой эпохи:

— Ребята, давайте поднимемся на крышу того дома.

— Зачем? — спросил Паша, прищурившись, будто пытался разглядеть в её идее хоть какой-то смысл.

— Оттуда хочет увидеть... — начала было я , но меня перебила Настя, подхватывая мысль:

— Да, оттуда можно оглядеть округу. Может, где-то дымок, свет, хоть что-то...

— Ну что, тема, Настюх? — Лёша подошёл сзади к Насте и нарочно понизил голос, пытаясь звучать загадочно. — Потрахаемся на чернобыльской крыше?

— Да, конечно, Лёш! — Настя резко оттолкнула его, но в этом толчке не было злости — скорее привычное раздражение, смешанное с облегчением, что напряжение снова можно сбросить шуткой. — Иди ты...

Они зашли в подъезд старого дома. Лестница уходила вверх, тёмная, с облупившейся краской и бетонными ступенями, на которых время оставило свои царапины. Гоша на ходу фотографировал абсолютно всё: облупившиеся почтовые ящики, ржавые перила, старые объявления, будто пытался собрать из этих осколков целую картину.

Вдруг Аня случайно зацепилась штанами за проржавевшие перила — ткань треснула с сухим звуком, и девушка тихо выругалась:

— Ай! Блин!

— Всё в порядке? — тут же обернулся Паша.

— Да... Поднимайтесь, я сейчас.

— Что сейчас? — не понял он.

— Мне нужно зайти в одну квартиру... Там, на площадке. У меня... ну, в общем, есть кое-что, что может пригодиться.

Паша кивнул, не став расспрашивать, и пошёл за ней, а я только раздражённо передёрнула плечами. Мне казалось, что Аня просто тянет время, привлекает к себе внимание, и Вершинин на это ведётся. Остальные заглянули в какую-то квартиру, но, не найдя там ничего интересного, решили не задерживаться и двинулись дальше, к крыше.

На крыше ветер гулял свободно, срывая с усталых голосов последние остатки смеха. Гоша тут же прильнул к биноклю, разглядывая пустынные улицы, будто надеялся увидеть там хоть какой-то знак, что они не одни в этой мёртвой зоне.

Когда Паша с Аней наконец поднялись, Гоша окликнул Пашу и протянул ему бинокль:

— Глянь туда, в сторону гаражей. Что-то мелькнуло.

Паша прижал бинокль к глазам, задержал дыхание на секунду — и вдруг резко выдохнул:

— Это он!

Он рванулся вниз, не дожидаясь остальных, и за ним, как стая, побежали все. Ступени отзывались топотом, перила дребезжали, а в груди у меня всё сжималось от смеси страха и азарта — будто мы наконец-то что-то нашли, и это «что-то» могло всё объяснить.

Выбежав из подъезда, они добежали до места, где, по прикидкам Паши, должен был стоять Игорь. Но его там уже не было. Только на земле лежал его ноутбук — словно брошенный якорь, который должен был удержать кого-то на месте.

Вершинин поднял его, открыл, включил одну из новых записей. На экране появилось лицо подкастера— измождённое, с лихорадочно блестящими глазами.

«Зона не отпускает меня... Куда я ни пойду, я приду туда, где уже был. Я не могу выложить эту запись в сеть, потому что у меня пропала связь. Бензин на мотоцикле закончился, только батарейка на ноуте не садится. Странно, да? Зона не отпускает меня и не отпустит. И вас она тоже не отпустит. Если вы нашли этот ноут и смотрите мою запись, то вам конец, как и мне. Вам уже не выбраться отсюда. Скоро, очень скоро вы поймёте, что выхода нет».

Игорь,очевидно совсем тронувшийся умом , ушёл из кадра, и следом за ним в объектив медленно вползла та самая собака — мутировавшая овчарка с одним ухом. Она смотрела прямо в камеру, и от её взгляда становилось не по себе, будто она знала что-то, чего не знали они. Видео закончилось, оставив после себя звенящую тишину, в которой каждый пытался осмыслить услышанное.

Что значит «не выпускает»? Что значит «вам конец»? Эти слова висели в воздухе, тяжёлые и липкие, как смола.

И вдруг Лёша резко закричал:

— А-а-а-а-а!!! Посмотрите, он с отрубленной башкой!!!

Все резко вскрикнули, подпрыгнули, обернулись, кроме Паши, который только устало прикрыл глаза, будто заранее знал, что это будет какая-то дурацкая шутка.

— Лёш, ты что, идиот совсем?! У меня чуть сердце из груди не выскочило! — крикнула Настя, хватаясь за грудь, будто пыталась удержать его на месте.

— Откуда? Откуда? — засмеялся Лёша, довольный эффектом. — Короче, ребят, я всё понял. Он просто снимает фильм. Ну, типа «Дерьмо подкастера возвращается». Ну и всё. Специально тут всё разбросал и уехал куда-нибудь со своим корешом. Сюда по-любому набежит стадо хомячков и туристов...

— Да? А как в твою версию вписывается восемь миллионов? — спокойно спросил Паша, и этот спокойный вопрос сбил с Лёши всю браваду.

— Хм... — усмехнулся тот, почесав затылок. — Ну, тогда грибы. Чернобыльские мухоморы, по-любому.

В ту секунду, когда все ещё переводили дух, пытаясь стряхнуть с себя этот липкий испуг, я сама не заметила, как приблизилась к Паше. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы почувствовать, как от него веет этой его спокойной уверенностью — будто даже посреди этого безумия есть кто-то, кто не теряет голову.

Паша чуть повернул ко мне голову — совсем немного, но этого хватило. В его взгляде не было ни насмешки, ни раздражения, только тихое: «Всё нормально, я тут». И от этого короткого, безмолвного «я тут» внутри у меня что-то чуть-чуть расправилось, будто узел, который стягивался всё это время, ослаб на один оборот.

Я не сказала ни слова — просто кивнула, будто отвечая на что-то, чего никто, кроме нас двоих, не слышал. И этого хватило, чтобы снова почувствовать себя частью этой шумной, взбалмошной, но своей компании.

Вернувшись к школе, ребята положили для подкастера пару банок тушёнки, залили в бак мотоцикла бензин и повесили бумажку со словами: «Бак заправлен». Посыл к этому поступку был неизвестен. Может, в Вершинине заговорила человечность. А может, Аня просто так на него посмотрела, что он не смог отказать. Так или иначе, Игорю оставили провиант — как будто даже в этом мёртвом месте кто-то должен был знать, что о нём не забыли.

— Паш,ну нахрена? — искренне не понимала я, но даже взгляда в свою сторону не удостоилась.

На улице тем временем уже стемнело. Город окончательно погрузился в тень, и только редкие фонари, если где-то ещё и горели, казались чужими, неуместными огоньками. Машина выехала из Припяти, и с каждым километром напряжение понемногу отпускало, сменяясь усталостью.

Ребята уже давно спали на задних сиденьях, откинувшись на спинки, и их дыхание сливалось в тихий, ровный ритм. Только Аня не спала. Она сидела на переднем сиденье, выпрямившись, будто боялась, что если расслабится хоть на секунду, то всё, что сегодня случилось, снова навалится на неё всей своей тяжестью.

— Пообещай, что не вернёшься обратно, — вдруг тихо попросила она, глядя прямо перед собой, на тёмную дорогу, которая уходила куда-то в никуда.

— Куда? В Припять? — переспросил Паша, чуть повернув голову, чтобы видеть её профиль в тусклом свете приборной панели.

— Да. Пообещай.

— Нафига мне туда возвращаться? — попытался он отшутиться, но в голосе не было прежней лёгкости.

— Просто пообещай, и всё. Ни при каких обстоятельствах. Никогда.

Она наконец повернула к нему лицо, и в её глазах было столько тревоги, столько невысказанного страха.

Паша чуть прибавил скорость, машина ровно шла по дороге, увозя их прочь от мёртвого города. Но вдруг он резко нажал ногой на тормоз — и машина дёрнулась, встала, будто наткнулась на невидимую стену.

Антонова резко дрогнула, не ожидая такого действия, вцепилась пальцами в край сиденья, а глаза распахнулись широко, будто она только сейчас по-настоящему очнулась.

— Ань, ты уже своими шифрами достала... — выдохнул Паша, и в его голосе было не раздражение даже, а усталость пополам с тревогой. — Эта фотография... Она у тебя с собой, да? И эти твои «потом», «не сейчас»... От них только страшнее. У меня от этого в голове всё путается.

Я открыла глаза — резкое торможение выдернуло меня из полудрёмы, как из воды, когда хватаешь ртом воздух и не сразу понимаешь, где ты. Первое, что услышала, — этот обрывок разговора, пропитанный напряжением, и от него по коже пробежал неприятный холодок. Я прислушалась, сама не зная зачем, будто подглядывала в щёлку за чужой жизнью, в которую меня не звали. А они и не замечали меня — Паша и Аня были заняты только друг другом, весь мир для них сжался до одного квадратного метра салона.

— Что происходит? — спросил Вершинин, и в этом вопросе было столько тревоги, что на секунду мне даже захотелось вмешаться, сказать: «Да брось ты, не надо с ней разбираться, поехали дальше». Но я промолчала. Потому что знала: он не ко мне повернётся.

— Паш, я... я всё тебе расскажу, но... не сейчас. Ладно? — прошептала Аня, и голос у неё дрогнул, как у ребёнка, который боится признаться в чём‑то большом и стыдном. — Просто... дай мне ещё немного времени. Тут всё не так просто, как кажется.

Паша уже хотел снова нажать на газ, хотел просто поехать дальше, чтобы не слышать этого «не сейчас», чтобы не чувствовать, как внутри всё сжимается от этой недоговорённости. Но Аня вдруг потянулась к нему — быстро, порывисто, будто если не сделает это прямо сейчас, смелости больше не будет. И поцеловала его.

Для Паши это было больше чем неожиданно. На долю секунды он замер, весь мир будто выключился, остались только этот внезапный, горячий импульс и её губы. А потом он не отстранился — нет. Он ответил на поцелуй.

Это был нежный поцелуй, который оторвал их от реальности, заставил забыть про Припять, про Игоря, про восемь миллионов, про все эти страшные слова на экране ноутбука. В нём не было ничего, кроме желания на мгновение стать просто двумя людьми, которым нужно друг к другу прижаться, чтобы не рассыпаться.

Казалось, он мог длиться вечно. Но Аня сама прервала его — резко, будто испугавшись того, сколько в этом поцелуе оказалось правды. Она отвернулась от Паши, уткнулась взглядом в окно, где в стекле отражалась только её бледная тень и бесконечная тёмная дорога.

— Что такое?.. — испугался Паша, и его голос прозвучал непривычно уязвимо, как у человека, который вдруг понял, что земля уходит из-под ног.

— Кончила, чё, — усмехнулся проснувшийся Лёха, и его смех резанул по нервам, как стекло по коже.

— Спи давай, — толкнул Вершинин Горелова, но всё равно продолжал смеяться, будто не понимал, что только что стал свидетелем чего-то слишком личного, слишком болезненного.

Я резко отвернулась, уткнулась лбом в холодное стекло. Оно чуть запотевало от моего дыхания, и этот тонкий слой влаги казался мне единственной преградой между мной и всем остальным миром. Мне хотелось выколоть себе глаза, стереть память, сделать хоть что-то, чтобы не видеть этого. Чтобы не чувствовать, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Горечь разливалась внутри, едкая и тяжёлая, оседая где-то под рёбрами. Обида на невзаимность жгла сильнее любого огня, и от этого становилось стыдно — стыдно за свою наивность, за то, что позволяла себе надеяться, строила в голове какие-то планы, цеплялась за случайные взгляды и полуфразы, думая, что это что-то значит.

Паша продолжал вести машину, стискивая руль так, будто пытался удержать не только автомобиль, но и собственные мысли, которые рвались в разные стороны. В голове снова и снова прокручивался тот поцелуй с Аней — мгновение, которое одновременно обжигало и пугало своей необъяснимостью. Он старался сосредоточиться на дороге, на каждой выбоине, на каждом повороте, лишь бы не возвращаться к этому воспоминанию, но оно прилипало, как липкая тень, не давая ни секунды покоя.

Вдруг взгляд зацепился за дорожный знак — неровная дорога. Паша скользнул по нему глазами и хотел было уже отвернуться, но что-то внутри дёрнулось, как натянутая струна. Этот знак он уже видел. И не один раз. Это был третий такой же знак за последние двадцать минут. Слишком много для одной дороги. Слишком много, чтобы это было случайностью.

Он резко нажал на тормоз, чуть сдал назад, будто надеялся, что ошибся, что мир просто сыграл с ним злую шутку. Остановившись, Паша снова посмотрел на знак. Краска на нём облупилась, края были покороблены, будто его грызло время. «Да ну, нет... Бред какой-то», — пробормотал он себе под нос, пытаясь унять холодок, который медленно полз по спине.

В голове тут же всплыло то пугающее обращение подкастера — те самые слова, которые все сочли бредом, истерикой человека, потерявшего связь с реальностью. Но теперь эти слова звучали иначе, тяжеловесно, как пророчество, которое никто не хотел слышать.

«Это просто старая дорога, — твердил себе Паша, стараясь заглушить нарастающий внутри страх. — Тут десятилетиями ничего не меняли, вот и поставили несколько одинаковых знаков, чтобы водители не расслаблялись». Но подсознание упрямо подкидывало другие объяснения — мрачные, нелепые, от которых хотелось отмахнуться, как от назойливых мух.

Не выдержав, он вышел из машины. Воздух был густым, тяжёлым, словно пропитанным пылью забытых лет. Паша нагнулся, зачерпнул ладонью влажную грязь и, не раздумывая, нарисовал на знаке крест — неровный, угловатый, будто ставил печать на собственной попытке убедить себя, что всё в порядке. Что это просто совпадение. Что ничего сверхъестественного не происходит.

Сев обратно за руль, он поехал дальше, стараясь не смотреть по сторонам, не искать новых подтверждений своим страхам. Километр. Ещё один. И вдруг... снова тот же знак. Тот самый. С его крестом — с той самой меткой, которую он оставил буквально несколько минут назад.

Паша снова ударил по тормозам, будто машина могла сама вырваться из этого кошмара, если он просто поедет быстрее. Он выскочил наружу, почти не чувствуя ног, подошёл к знаку и провёл пальцами по грязному кресту. Линии были свежими, не размытыми дождём, не стёртыми ветром. Они были здесь. Реальные. Невозможные.

«Я прав... — пронеслось в голове, и от этой мысли стало по-настоящему страшно. — Как бы ни хотелось закрыть на это глаза, я прав».

Он не хотел думать об этом. Не хотел понимать, что они действительно не могут покинуть зону. Не хотел осознавать, что бесконечное повторение одного и того же куска дороги — не сбой в восприятии, а реальность, в которую они угодили, сами того не заметив. И хуже всего было то, что последнее видео Игоря теперь выглядело не как бред сумасшедшего, а как предупреждение, написанное кровью.

Что это всё значит? Как такое вообще возможно? Вопросы роились в голове, сталкиваясь друг с другом, не находя ответов. Паша снова повернулся к знаку, будто тот мог ему что-то объяснить, и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.

Возле обочины стояла она — та самая собака, которая ходила за подкастером. Мутировавшая овчарка с одним ухом, теперь смотрела на Пашу не как на случайного прохожего, а будто знала о нём что-то такое, чего он сам о себе не догадывался. Её глаза казались слишком осмысленными, слишком глубокими для животного. Она глухо зарычала, потом резко подняла морду и залилась лаем — пронзительным, вибрирующим, будто пыталась пробиться сквозь стену тишины, которая накрыла эту дорогу.

И в этом лае Паше послышалось что-то ещё — не просто предупреждение, а почти человеческий крик: «Ты не выберешься. Ты уже здесь. Навсегда».

***

Я сидела, уткнувшись взглядом в собственные сцепленные пальцы, и боялась поднять глаза. Боялась, что, если посмотрю чуть выше, увижу Пашу — и в его глазах прочту то, чего не хочу знать: равнодушие, раздражение, а может, и вовсе пустоту, в которой для меня нет места. После того поцелуя с Аней каждый его взгляд казался мне приговором, каждое слово — подтверждением, что я тут лишняя.

Внутри всё терзалось, скручивалось в тугой узел. Я прокручивала в голове каждую мелочь: как он смеялся над моими шутками, как будто это ничего не значило, как легко повернулся к другой, будто между нами никогда не было ничего, за что стоило держаться.

А потом он вышел из машины. И я краем глаза заметила, как он потянулся к оружию. В этом движении была такая холодная, бездумная решимость, что у меня внутри всё оборвалось. Не только из‑за того, кем он мог стать после этого выстрела. Но и из‑за собаки.

Она вдруг стала для меня чем-то большим, чем просто бродячее животное. В её одиноком силуэте, в этом рваном ухе, в том, как она стояла, не убегая, будто у неё больше не осталось сил прятаться, — во всём этом было что-то до боли знакомое. Как будто она была отражением того, что творилось у меня внутри: загнанность, страх, попытка держаться прямо, даже когда земля уходит из-под ног. Она была такой же лишней здесь, такой же потерянной, как и я. И мысль о том, что её просто уберут с дороги, как помеху, как что-то ненужное, резанула по живому.

Этот страх — за него, за неё, за нас всех сразу — вдруг оказался сильнее моей гордости, сильнее желания казаться равнодушной. Он вытолкнул меня из машины раньше, чем я успела подумать, раньше, чем успела испугаться самой себя.

— Не надо! — крикнула я, и собственный голос прозвучал как чужой — надрывный, дрожащий, но в нём было столько отчаяния, что даже ветер будто на секунду стих. Я смотрела только на Пашу, вцепившись в него взглядом, словно он был единственной опорой в этом шатающемся мире. — Пожалуйста, не убивай её. Она просто напугана. Как и мы все.

В ту секунду мне было всё равно, что подумают остальные, что скажет Лёха, как посмотрит Настя. Важно было только одно: чтобы он не нажал на курок. Чтобы не сделал этого шага, после которого всё станет ещё хуже. Чтобы не стал человеком, которого я не смогу уважать. И чтобы эта одинокая, измученная собака осталась живой — потому что если выживет хоть кто-то из нас, это уже будет значить, что не всё потеряно.

Когда его рука медленно соскользнула с оружия, когда он выдохнул это тихое «ладно», внутри что-то дрогнуло и будто распуталось. Не до конца, не навсегда, но на мгновение боль отступила, уступив место чему-то другому — облегчению, смешанному со стыдом за собственную слабость.

Я не сразу вернулась в машину. Стояла, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы, как дрожат пальцы, и пыталась унять эту внутреннюю дрожь. Мне хотелось одновременно кричать и плакать, спрятаться и стоять вот так, на виду, чтобы он видел: я здесь, я не ушла, даже когда было больно.

Собака ещё секунду смотрела на нас, будто проверяя, действительно ли опасность миновала, потом медленно опустила голову и, прихрамывая, ушла в сторону обочины, растворившись в серой тени заброшенной дороги. И мне стало чуть легче от мысли, что она уйдёт не от пули, а просто уйдёт — туда, где, может быть, ей будет спокойнее.

А когда я села обратно, снова сжалась в комок, стараясь казаться незаметной. Я по-прежнему боялась поднять глаза — теперь уже по другой причине. Боялась увидеть в его взгляде не равнодушие, а... благодарность. Или, что ещё страшнее, понимание. Потому что если он поймёт, сколько для меня значил этот крик, если догадается, как сильно я цепляюсь за каждую его человеческую черту, тогда вся моя броня рассыплется, и я останусь перед ним совершенно беззащитной.

Паша сел за руль, не глядя ни на кого, и машина снова тронулась. Колёса шуршали по разбитому асфальту, а я всё сидела, не шевелясь, и слушала, как внутри медленно затихает этот бешеный стук сердца. И где-то в глубине души теплилась крошечная, почти стыдная надежда: может быть, он всё-таки заметил, что я ради него сделала этот шаг наружу — из своей скорлупы, из своей обиды, прямо в этот холодный, пугающий мир. И ради той одинокой собаки, которая была мне так необъяснимо близка.