Чернобыль// Соседка// Паша

Ребята все еще катались по заброшенной Припяти, Антонову то они все еще не нашли.

Беленькая «Волга» замерла у подножия колеса обозрения, и тишина ударила по ушам — такая плотная, будто сам город затаил дыхание. Ржавые спицы тянулись в серое небо, а на самом верху, в покосившейся кабинке, мелькал тревожный огонёк: то вспыхнет, то погаснет, снова вспыхнет — будто кто-то дёргал кнопку в панике, не в силах остановиться.

— Смотрите, чё это там? — Паша ткнул пальцем вверх, и в его голосе слышался не испуг, а азарт — будто он уже мысленно прокладывал маршрут к вершине и предвкушал, как всё получится.

— Свет мигает, — тихо сказал Гоша, щурясь и вглядываясь в высоту, словно пытался убедить себя, что это просто игра теней. — На такой высоте... Это вообще реально?

— Поехали посмотрим? — предложил Паша, быстро оглядывая всех, будто заранее искал возражения, чтобы их сразу отмести. Вершинин медленно вылез из машины, и ребята тоже.

— Я понимаю что вы хотите сказать, после того что с нами случилось,самое разумное бежать отсюда без оглядки. Но мы сюда приехали вшестером, и короче..— начал он,не смотря на нас.

Лёха тяжело вздохнул, потёр шею, будто воротник вдруг стал слишком тугим, и начал с привычной насмешливой интонацией:

— Короче, проще было бы, если б...

Но Настя, словно почуяв, что сейчас сорвётся очередная едкая шутка, резко шикнула на него, и Лёха притих, только хмыкнул и отвернулся, пряча улыбку.

— Поехали, чёрт с ней, оставлять её нехорошо, — твёрдо сказала Мадышева, глядя прямо на Вершинина.

— Какие вы все глупые, — наконец вмешалась в диалог я, а в голосе невольно проскользнула смешинка. — Она же этого не стоит.

— Вот ты б лучше, чем языком чесать, взяла этого под руку и утащила в кусты. Тогда б нам не пришлось за этой козой белобрысой возвращаться, — снова влез Лёха, привычно скатываясь в пошлость. Я закатила глаза.

«Волга» подкатила ближе, скрежетнув днищем о ржавую арматуру, торчавшую из асфальта, как сломанные зубы. Колесо обозрения нависло над нами — огромное, перекошенное, будто вот-вот рухнет под собственным весом. И наверху, в кабинке, кто-то снова замахал светом, и тут же раздался крик, тонкий и отчаянный:

— Настя! Паша! Ребят, помогите!

Настя вздрогнула, вгляделась, прищурилась, будто пыталась выцепить из полумрака знакомые черты, и вдруг выдохнула:

— Это она. Это Аня.

— Вы уверены, что это она, а не фантом? — нервно спросил Гоша, потирая ладони, будто пытался стряхнуть с них холод, который пробирался под кожу.

— К сожалению, Гош, это наша Святоша, — буркнула я, приглядываясь к метавшейся по кабинке фигуре. Внутри всё переворачивалось: злость на Аню смешивалась с тревогой — как она вообще туда забралась? И зачем?

— Аня, подожди! Мы сейчас тебя снимем! — крикнул Паша. Он уже сделал шаг к колесу, но вдруг замер, будто что-то вспомнил. Резко стянул с себя кофту — и вместо того чтобы бросить её на пыльную землю, шагнул ко мне и накинул мне на плечи. Ткань ещё хранила его тепло, пахла дымом, металлом и чем-то до боли знакомым.

— На, а то опять ворчать будешь, что холодно, — бросил он с лёгкой усмешкой, будто это был самый обычный жест, будто не было ни напряжения, ни этой тяжёлой тишины вокруг. И, не дожидаясь моего ответа, снова повернулся к колесу и пошёл вперёд, уверенно, быстро, будто не видел ни прогнивших ступеней, ни торчащих кусков металла, ни того, как всё это скрипело и стонало под его весом. Я смотрела ему вслед,слегка сбитая столку.

Что блин это было вообще? Я вроде никогда не жаловалась? Как он понял?

— Э, Паш, ты куда? — окликнул его Горелов, уже протягивая руку, будто хотел схватить друга за плечо и удержать. — Давай попробуем сдвинуть колесо, может, кабинка опустится...

Но Паша уже карабкался вверх.

— Ну конечно, так же романтичней, — фыркнул Лёха, но на этот раз в его шутке не было привычной язвительности — скорее нервное напряжение, которое он пытался спрятать за грубостью.

А у меня внутри всё сжалось в тугой узел. Опять он в рыцари играет. А мне вот стой тут, смотри и молись, чтобы он не сорвался. Пальцы сами собой вцепились в ткань его кофты, которую он мне накинул, — будто если держаться за неё, мир не развалится прямо тут, на ржавых плитах парка.

Паша поднимался всё выше, и с каждым его шагом у меня замирало сердце. Он перехватывался за очередную перекладину — и вдруг труба под его рукой с сухим треском лопнула, вывернулась из креплений и повисла, как сломанная кость. Паша повис на одной руке, на секунду замер, а потом рывком подтянулся и уцепился за что-то другое.

— Паша! — крик сорвался с моих губ одновременно с криком Антоновой — и в этом крике слилось всё: страх, злость, отчаяние.

Лёха шагнул вперёд, будто хотел броситься к колесу, Настя и Гоша тоже подались вперёд — все трое застыли, вытянувшись, как струны, готовые сорваться с места.

— Ребят, всё нормально! — голос Паши звучал твёрдо, хотя я видела, как дрожат его пальцы, когда он цеплялся за очередной кусок металла. — Я сейчас! — бросил он, то глядя вниз, то вверх, прямо на Антонову, будто хотел её успокоить.

— Гош, верёвку давай! — скомандовал он, и Петрищев метнулся к машине, пальцы у него тряслись, ключ никак не попадал в замок багажника. Он чертыхался сквозь зубы, дёргал ручку, а время будто растянулось — каждая секунда висела в воздухе, как капля перед падением.

Тогда Горелов, не выдержав, оттолкнул Гошу плечом, сам рванул замок, выхватил моток верёвки и швырнул её вверх.

— Спасибо, дружище, — выдохнул Паша, ловя верёвку и тут же обвязывая себя, проверяя узел быстрыми, точными движениями.

— Паша, мне страшно! — снова закричала Аня, и в её голосе было столько паники, что даже ржавое колесо, казалось, вздрогнуло.

— Не волнуйся, я сейчас, — ответил он, и в этом «сейчас» было столько спокойствия и заботы, что меня передёрнуло — от смеси ревности, обиды и страха, который никак не хотел уходить.

— Спасатель фигов, — фыркнула я, скрещивая руки на груди, но пальцы всё ещё сжимали край Пашиной кофты. В голове не укладывалось: зачем ему лично лезть, рискуя жизнью, спасать эту, если разобраться, по сути, левую девчонку?

— Не обращай внимания, — тихо сказала Настя, кладя ладонь мне на плечо. — Он просто добрый. Через чур добрый.

Я кивнула, будто согласилась, но внутри всё кипело — обида, тревога, ревность, всё это бурлило, как перегретый котёл.

— О-о-о! Задротина, учись...— вдруг рявкнул Лёха и тут же оборвал себя, поймав мой взгляд. Он смущённо почесал затылок, отвернулся, будто внезапно нашёл что-то невероятно интересное в ржавом асфальте.

Я вырвалась из своих мыслей и снова задрала голову вверх. И тут увидела: Паша, неуверенно, но решительно подался вперёд и поцеловал Аню — резко, отчаянно, как будто это был единственный способ высказать свои переживания. И мир будто треснул по шву.

«Да этого не может быть...» — мелькнуло у меня в голове, и реальность ударила по вискам, острая и безжалостная. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, а потом рассыпалось на тысячи мелких осколков. Я отступила назад, сама не замечая, как двигаюсь, и воткнулась спиной во что-то тёплое и надёжное. Это была
Настя. Она тут же обняла меня, крепко, по-сестрински, словно закрывая от всего этого кошмара, и я была ей благодарна в этот момент до слёз.

Аня замерла, будто сама испугалась того, что произошло, а Паша тут же отпрянул, будто ошпарился. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя этот момент, и глухо бросил:
— Держись. Сейчас вытащу.

Колесо тихо скрипело, металл стонал, ветер шевелил пыль на земле, поднимая её в воздух, и она кружилась в свете фонарика, как пепел над сгоревшим городом. Где-то вдалеке, будто из другого мира, хрустнула ветка — или это просто нервы натянулись до предела.

Я стояла, прижатая к Насте, и чувствовала, как её дыхание смешивается с моим, как её руки держат меня так, будто знают: если отпустить хоть на секунду, я просто рухну на этот ржавый асфальт и больше не встану.

***

Пламя костра трещало, выплёвывая в темноту редкие искры, и отбрасывало на лица ребят неровные, пляшущие тени. Аня всё говорила, голос у неё то срывался, то становился неожиданно твёрдым: про прошлое, про сестру, про ту самую собаку, которую пришлось остановить любой ценой. Ребята слушали, склонив головы, кто-то кивал, кто-то хмурился, пытаясь уложить в голове эту невозможную историю.

А я не слушала. Слова пролетали мимо, растворялись в треске сучьев и холодном воздухе, не цепляясь ни за мысли, ни за чувства. В голове билась только одна мысль: как теперь смотреть Паше в глаза и делать вид, что мне всё равно?

Я нахмурилась и вдруг подняла глаза — и тут же пожалела об этом. Мы с Пашей сидели напротив друг друга, и эта случайность казалась злой насмешкой судьбы. Мой взгляд невольно зацепился за то, как тесно сидят рядом Вершинин и Антонова — на одном бревне, под одним пледом. Как настоящая пара. Совсем как Настя с Лёхой: на них смотреть было спокойно, даже приятно — в их близости чувствовалась какая-то уютная уверенность. А вот Паша с Аней... От этой картины у меня внутри всё сжималось, а потом разжималось с такой болью, будто кто-то резко дёргал за невидимую струну.

И самое мучительное было в том, что Паша почти не смотрел на Аню. Его взгляд был устремлён на меня. Он смотрел так, словно потерял что-то невероятно ценное и теперь отчаянно жалел, не зная, как всё исправить. В его глазах читалась такая растерянность, что на секунду мне даже стало его жаль. Но я тут же прогнала это чувство. Жалость сейчас была мне не нужна.

«А может, я была просто её заменой?» — эта мысль царапнула изнутри, и я невольно дёрнулась, будто от физического удара, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая волна отвращения. — «Может, когда он поцеловал меня там, возле многоэтажки, на капоте „Волги", он просто отчаялся, что больше не увидит Аньку, и потому решил попробовать со мной...»

Паша продолжал смотреть на меня, будто читал меня как открытую книгу. И тут я уже ругала себя за то, что вообще когда-то позволила ему эту роскошь — знать, как сильно я к нему привязана. Он теперь знал мою слабость — любовь к нему. А как говорил мой дядя: «Если знаешь слабость врага, значит, он уже побеждён». И сейчас я чувствовала себя именно так — побеждённой и совершенно беззащитной.

Я смутилась от этого пристального взгляда, тут же отвернулась и, чтобы хоть как-то скрыть свою растерянность, вкинула в разговор колкость.

— Это чё получается? — снова заговорил Горелов, пытаясь вернуть разговор в привычное русло. — Та штука из сумки таджика... Это чё, сука, машина времени?

— Лёха, очнись, чудес не бывает, — отрезала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Нет, вы серьёзно верите словам этой сказочницы?

Аня вздрогнула, будто я ударила её не словами, а чем-то материальным, тяжёлым. Но тут же попыталась взять себя в руки.

— А что ты скажешь на это? — она достала телефон и развернула экран в мою сторону. На фото был юбилей её родителей, и рядом стояли двое маленьких детей — тех, кого раньше там не было. — Если она считает, что я вру, то пусть объяснит, как это появилось.

— Фотошоп, — бросила я, даже не вглядываясь. — Как и то фото в подвале. Теперь понятно, кто его сделал.

— Нет! Это неправда! Зачем мне это делать?! — голос Ани сорвался, она чуть не плакала, но я не хотела этого видеть. Не хотела чувствовать её боль, потому что своей было слишком много.

И тут краем глаза я заметила, как она вдруг осеклась, взгляд её скользнул с моего лица ниже — на Пашину кофту, которую я так и не сняла. Аня замерла на долю секунды, будто споткнулась о что-то неожиданное, и в глазах мелькнуло удивление — острое, растерянное, будто ей вдруг стало ясно что-то, чего она раньше не замечала. Но Антонова не сказала ни слова. Только чуть приоткрыла рот, потом снова закрыла и опустила глаза, будто испугалась, что выдаст себя.

А у меня внутри что-то щёлкнуло. Обида, ревность, злость — всё смешалось, но поверх этого вдруг поднялась тихая, почти хищная радость. Я чуть приподняла подбородок и позволила себе ту самую улыбку — не широкую, не кричащую, а тонкую, едва заметную, но такую, что в ней было всё: «Да, это его кофта. Да, он сам мне её накинул. И ты только сейчас это заметила».

Паша посмотрел на меня так,словно видел такой впервые и ему самому было больно. Ведь это из-за него я сейчас отыгрывалась на Антоновой. Мне было больно. Пусть и они помучаются.

Я уже не могла остановиться. Эта улыбка держала меня на плаву, не давала рассыпаться от всех этих противоречивых чувств.

— Доброй ночи, — сказала я, поднимаясь и плотнее кутаясь в Пашину кофту.

Я ушла. Полог палатки лязгнул молнией, отрезая меня от костра, от голосов, от Паши и от всей этой путаницы. Села на спальник, подтянула колени к груди и закрыла глаза. Улыбка медленно сползла с лица, и вместо неё осталась только тишина и тяжесть, которую я пыталась спрятать за этой маленькой, горькой победой.

Но где-то в груди всё ещё жило это чувство: пусть хоть на секунду, но я оказалась для него важнее, чем ей хотелось думать. И этого пока хватало, чтобы не заплакать.

***

Палатка пахла сыростью, пылью и тем особенным запахом ночи в заброшенном городе — будто сама тишина здесь была густой и тяжёлой. Я вздрогнула, когда услышала, как ползёт молния, а потом почувствовала это едва уловимое шевеление рядом — будто пространство сжалось, стоило Паше протиснуться внутрь и улечься неподалёку.

— Ты что здесь делаешь? — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал грубо, жёстко, как брошенный камень. Но в груди всё сжималось, и от этого даже злость казалась какой-то ломкой, ненастоящей.

Паша чуть усмехнулся — я видела этот блеск в глазах даже в полумраке палатки.

— Что ты там сказала, когда мы были на крыше? Что я — фантом? — начал он с привычной своей шуткой, пытаясь пробить эту ледяную стену между ними. — Так вот, я пришёл доказать тебе обратное.

Он потянулся ко мне, хотел притянуть к себе, как делал это всегда, будто одно его движение могло всё исправить. И на секунду я почти поддалась — усмехнулась ему прямо в губы, почти поверила, что всё это просто нелепая ошибка, что мир снова станет простым. А потом щёлкнуло что-то внутри, острое и горячее, и влепила ему пощёчину. Резко, звонко, так, что сама поморщилась от боли в ладони.

— Оу, это было сильно, — тихо сказал Паша, но огонёк веселья в его глазах не погас. Он не разозлился, не отшатнулся — просто принял это, как принимал любой удар, который жизнь швыряла ему в лицо.

— Получил. Свободен, — бросила я, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что знала: стоит только встретиться взглядом — и вся моя броня рассыплется в пыль. — Иди к этой швабре блондинистой, с ней сосись! — рявкнула, тыча пальцем в сторону выхода, будто могла этим жестом вытолкнуть из себя всю эту обиду, всю ревность, всю боль.

Но Паша не ушёл. Не сорвался в ответ, не огрызнулся, не стал оправдываться пустыми словами. Он просто выдохнул и сказал спокойно, почти тихо:

— Так, давай спокойно поговорим. Я не хотел её целовать. Просто...Всплеск адреналина толкнул на отчаянный поступок.

Я вскинула бровь, глядя на него так, будто пыталась разглядеть в нём хоть каплю искренности.

— И это твоё оправдание? — голос дрогнул, но я тут же спрятала эту дрожь за холодностью. — Серьёзно? Ты что, в школе, чтобы такими отмазками пользоваться?

— Алин, послушай, — твёрже начал он и коснулся моей руки, будто хотел удержать, не дать снова ускользнуть за стену молчания.

Я резко убрала руку, будто обожглась.

— Я обязательно выслушаю тебя, Паш, но для начала разберись в себе, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, хотя внутри все сжималось. Несмотря на то,какую боль он причинил мне своим поступком,я не хотела его отпускать..— На двух стульях усидеть не получится. Я не стану терпеть к себе такое отношение. Не заслужила.

Вершинин замер на мгновение, будто эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. Потом медленно кивнул, не отводя взгляда.

— Ты права, Алин, — тихо произнёс он, и в этом «права» было столько горечи, что у меня внутри что-то дрогнуло. Он чуть улыбнулся — не той своей широкой, беззаботной улыбкой, а какой-то тихой, почти грустной, — и молча поднялся.

Молния палатки снова тихо пропела, и он исчез в темноте, оставив после себя только лёгкий запах дыма и ощущение пустоты, которая тут же заполнила всё пространство.

Я сидела, сжав кулаки, и пыталась унять дрожь. В голове билась одна-единственная мысль: «А если он сейчас к Аньке пойдёт? Она-то не прогонит, ещё и в постель затащит...» Сердце сжималось до боли, но я стиснула зубы и не позволила себе вскочить и выбежать следом. Не побегу. Не буду умолять.

Тишина в палатке стала почти невыносимой. И вдруг полог снова шевельнулся.

— Ты чего? — удивлённо спросила я, чуть приподнимаясь на локтях и смотря на рыжеволосую,которая протиснулась внутрь, таща за собой свой спальник.

— Ничего, спать укладываюсь, — сонно буркнула она, устраиваясь рядом и натягивая на себя край пледа.

— В смысле? А как же Лёха? — не поняла я.

Настя хмыкнула, устраиваясь поудобнее, и покосилась на меня с хитрой полуулыбкой:

— А его этой ночью Паша греть будет, —

И, чуть помолчав, добавила уже мягче:

— Какие же вы чудики... Оба. То друг на друга кидаетесь, то не можете друг без друга.

Я хотела было огрызнуться, сказать, что ничего такого нет, что мне вообще всё равно, но вместо этого просто устало вздохнула и чуть улыбнулась.

— Давай спать, — тихо сказала я и, не раздумывая, обняла Настю — просто чтобы почувствовать, что рядом есть кто-то, кто не заставляет сердце сжиматься от страха и надежды одновременно.

Так они и заснули: прижавшись друг к другу, под тихий шёпот ветра и далёкий, едва уловимый скрип ржавого колеса обозрения, которое всё ещё стояло там, в темноте, как молчаливый свидетель чужих драм.

«Волга» выкатывалась из зоны отчуждения, и казалось, будто сама дорога цеплялась за колёса — то ли не хотела отпускать, то ли пыталась напомнить, что отсюда не уходят просто так. Асфальт давно рассыпался в крошку, местами его заменяли бетонные плиты, разъехавшиеся в разные стороны, как старые зубы. По обочинам тянулись покосившиеся столбы, провода свисали мёртвыми змеями, а где-то вдалеке, будто издеваясь, тихо щёлкал дозиметр, который Гоша всё никак не мог выключить.

Лёха ерзал на переднем сиденье, постукивал пальцами по панели, будто пытался выбить из себя остатки адреналина.

— Слушай, Паш, ну чё ты такой нудный? — протянул он, снова косясь на Пашу, а потом подмигнул мне. — Давай сгоняем туда? Ну, в восемьдесят шестой. Всё равно же вернёт обратно. Чего такого?

Я обняла подголовник, к которому прижимался Лёха, будто это была какая-то защита от всей этой гнетущей тишины, и кивнула, соглашаясь. На самом деле я не хотела никуда ехать. Просто хотелось хоть на секунду забыть про тот поцелуй, про то, как внутри всё сжималось каждый раз, когда Паша смотрел мимо меня. Хотелось сделать вид, что всё как раньше: шутки, споры, глупые авантюры.

Паша резко крутанул руль, будто хотел этим движением стряхнуть с себя раздражение, и резко ударил по тормозу. Машина дёрнулась, нас всех бросило вперёд, ремни натянулись и щёлкнули. Он повернулся к заднему сиденью, где сидел Гоша вместе с девочками, и голос его прозвучал так, будто он сдерживал ярость, которая рвалась наружу:

— Ты чё, совсем с башкой не дружишь?! Не трогай тут ничего!

Гоша вздрогнул, пальцы замерли над кнопками прибора, лицо побелело, как мел. Лёха, сидевший спереди, шутливо замахнулся назад, будто хотел хлопнуть Гошу по плечу, но вовремя остановился, опустил руку и только буркнул:

— Да ладно, ладно...

Паша выдохнул, провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя этот всплеск ярости, и заговорил уже тише, но от этого его слова звучали ещё тяжелее:

— Напоминаю ещё раз, для особо забывчивых: по пути сюда нас несколько раз чуть не грохнули, мы видели грёбаных призраков, фантомов, а за нами всю дорогу гнался хрен-пойми-кто на джипе! Аня побывала в прошлом, где убила собаку, которую я перед этим чуть не убил здесь! И теперь, когда нам осталось просто свалить, просто доехать до дома и забыть всё это как страшный сон, вы предлагаете снова туда сунуться?!

В салоне повисла тишина. Даже ветер, который свистел в щелях старой машины, будто притих, прислушиваясь.

И тут раздался крик.

Не птичий, не звериный — человеческий. Истошный, надрывный, полный такой первобытной паники, что у меня волосы на затылке встали дыбом. Он доносился из леса, прямо рядом с дорогой, будто кто-то звал на помощь с расстояния в несколько метров.

— Что это? — прошептала Аня, вжимаясь в сиденье и обхватывая себя руками, будто пыталась стать меньше, незаметнее.

— Кричал кто-то, — нервно сказал Гоша, и его голос дрожал, как натянутая струна.

— Может, птица какая-то, — предположил Лёха, но даже он не верил в свои слова. Его плечи были напряжены, а пальцы вцепились в сиденье так, что костяшки побелели.

— Ага, мутирующая, — фыркнула я, но в этом сарказме не было ни капли веселья. Я пыталась держаться, пыталась показать, что мне не страшно, но внутри всё сжималось от этого крика, от его безысходности. — Какая птица так орёт?

— Вот чёрт! Давайте свалим отсюда?! — умоляюще попросила Настя, её голос сорвался на высоких нотах, и она вцепилась в мою руку, будто я могла её защитить.

— Ребят, это же... — начала Аня, но не успела договорить.

— Это, сука, подкастер! — вдруг рявкнул Лёха, щёлкая пальцами, будто только сейчас всё сошлось в его голове.

— Ну да... Кому тут ещё быть? — глухо сказал Паша, и в его голосе не было облегчения. Скорее, усталое признание того, что они снова вляпались.

Крик не умолкал. Он становился то тише, то громче, будто тот, кто кричал, метался по лесу, спотыкался, падал и снова поднимался, чтобы снова закричать. И от этого становилось ещё страшнее — потому что в этом крике не было надежды, только чистый, животный ужас.

— Чё он орёт-то? — не понимал Лёха, и его нервозность прорывалась сквозь привычную браваду. Он ёрзал на сиденье, будто хотел выскочить из машины и побежать туда, но страх удерживал его на месте.

— Это из леса, прям близко, — поняла Аня, и её голос прозвучал как-то отстранённо, будто она смотрела на всё это со стороны. — Может... ну, не знаю... на него животное какое-нибудь напало?

— Ребят... Ребят, давайте просто уедем?! — снова взмолился Гоша, его голос дрожал, и он смотрел на Пашу так, будто от него зависело всё: их жизни, их будущее, сама возможность выбраться отсюда.

— Слушай, Паш, давай уедем? Да, ты прав... — тихо сказал Лёха, впервые за долгое время не пытаясь спорить, не пытаясь шутить. В его голосе была усталость — такая же, как у всех нас.

— Да, ну это всё к чертям собачьим, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но в нём всё равно слышалась дрожь. — Погнали домой. Хватит с нас приключений.

— Ребят, ну... нельзя же так, — снова вмешалась Аня, и в её голосе было столько искренности, столько желания помочь, что на секунду мне даже стало стыдно за свою резкость. — Он же человек...

Все недовольно посмотрели на Антонову. Даже Паша, который обычно старался не давить на неё, сейчас только устало прикрыл глаза, будто у него не осталось сил спорить.

Мы с Настей переглянулись. Я взглядом предложила ей как-нибудь заставить Аню замолчать — хоть легонько толкнуть, хоть шикнуть на неё. Но Настя только покачала головой, чуть нахмурилась и отвернулась к окну, будто не хотела видеть ни Аню, ни этот лес, ни этот проклятый крик.

Я тяжело вздохнула. Внутри всё ещё гудело от напряжения, от страха, от обиды, от этого бесконечного чувства, что мы бежим, бежим, а нас всё равно догоняет прошлое.

— Что ты его вечно жалеешь? — возмутилась я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела. — Он перестал быть человеком ровно с того момента, как у Вершинина деньги украл!

Паша покосился на меня. В этом взгляде было столько напряжения, столько невысказанного, что я на секунду замерла. В нём мелькнуло что-то похожее на благодарность за то, что я встала на его сторону, и одновременно — горькое понимание, что я делаю это не ради него, а чтобы удержать себя на плаву. И ещё там была ревность — он не хотел признавать это, но она была: ему не нравилось, что я так легко смеюсь с Лёхой, так доверчиво обнимаю подголовник, будто мне там уютнее, чем рядом с ним.

— Ладно, судя по всему, здесь недалеко... — перебил всех Паша. Он достал пистолет, проверил затвор, и металл сухо щёлкнул, будто подчёркивая серьёзность момента. Потом он открыл дверь и вышел из машины, не оглядываясь. — Сейчас быстро пойду посмотрю. Если меня долго не будет...

— Ага, пошёл ты, — буркнул Лёха и тут же выскочил за ним, будто боялся, что если останется хоть на секунду, то струсит.

— Блин, Лёш... — возмутилась Настя и тоже вышла из машины, оглядываясь по сторонам, будто надеялась увидеть что-то, что объяснило бы весь этот кошмар.

— Вы чё, блин?! — чертыхнулась я и выбралась вслед за Настей, даже не успев подумать, что делаю. Просто ноги сами вынесли меня наружу, туда, где воздух был пропитан тревогой и чем-то ещё — чем-то острым, как озон перед грозой.

Аня тоже выскользнула наружу, стояла, куталась в куртку и смотрела в сторону леса, будто могла разглядеть там того, кто кричал.

В машине остался только Гоша. Он посидел ещё пару секунд, вцепившись в прибор, будто это была его единственная защита, а потом резко распахнул дверь и выскочил следом, будто сам себе боялся признаться, что ему страшно оставаться одному.

Лес стоял тёмной стеной, плотной, непроницаемой. Ветви старых деревьев сплетались над дорогой, будто пытались закрыть небо. Крик снова раздался — на этот раз ближе, резче, будто тот, кто кричал, выбежал на опушку и теперь был всего в нескольких шагах от дороги.

Паша шёл первым, держа пистолет наготове, но не направляя его вперёд — скорее, как щит, как доказательство, что он готов ко всему. Лёха шагал рядом, чуть впереди, будто пытался заслонить друга, хотя сам был напуган не меньше. Мы с Настей держались чуть позади, Аня — рядом с Настей, а Гоша почти прилип к нам, будто надеялся, что наша близость сможет его защитить.

Ветер шевелил сухие листья, они шуршали под ногами, как чьи-то осторожные шаги. Где-то в темноте хрустнула ветка, и все мы замерли, прислушиваясь, пытаясь понять: это зверь, человек или просто лес дышит.

А крик всё звучал, становясь всё ближе, и от этого казалось, что сама ночь сжимается вокруг нас, не давая сделать ни шага назад.

Лес вокруг будто затаил дыхание. Тени от деревьев ложились на тропу рваными лоскутами, и каждый шорох теперь казался зловещим. Компания двигалась вперёд, вглядываясь в полумрак, прислушиваясь к каждому звуку — и вдруг замерла.

Перед ними стоял мужчина. Точнее, он был не просто рядом — он словно стал частью дерева. Его плечи, спина, руки будто вросли в грубую кору, кожа местами сливалась с древесными наростами, а пальцы, скрюченные от боли, напоминали узловатые сучья. Казалось, сама природа поглотила его, втянула в себя, как в кошмарном сне.

— Ребят... — голос Ани дрогнул, и она невольно отступила на полшага, будто боялась, что дерево дотянется и до неё. — А что это с ним такое?

— Я не знаю, — тихо ответил кто‑то, и в этом «не знаю» прозвучала вся растерянность, вся беспомощность, которую они пытались прятать друг от друга.

— Что это всё такое?! — выкрикнула Настя, голос её сорвался на визг, и эхо метнулось между стволами. — Лёш!

И тут он закричал снова — так же истошно, как до этого, будто крик был единственным способом вырваться из этой жуткой хватки дерева. Звук резанул по нервам, заставил всех вздрогнуть, а у кого‑то даже подкосились ноги.

— Твою мать! — выругался Паша, отшатнувшись и тут же подавив первый порыв бежать. Он шагнул ближе, всматриваясь, пытаясь найти хоть какое‑то объяснение, хоть намёк на то, что это не реальность, а какой‑то чудовищный обман зрения. — Он как будто в дерево врос...

— Слушайте, валим отсюда! — голос Лёши звучал нервно, на грани срыва, и в нём слышался первобытный страх, который невозможно было скрыть. — Ну его, это не наше дело!

— Помогите мне! Воды! Помоги мне... — слова мужчины давались с трудом, будто каждое стоило ему невыносимой боли.

— Как вам помочь?! Что нам сделать?! — Настя металась на месте, её трясло, она то подходила ближе, то снова отступала, не зная, как поступить.

— Больно... — выдохнул мужчина, и в этом одном слове было столько страдания, что у всех внутри что‑то сжалось. — Промедол... укол...

Паша, стараясь держать себя в руках, шагнул вперёд:
— Вы кто? Что случилось?

— Да ты чё?! — Лёша дёрнул Пашу за рукав, глаза у него были расширены, в них плескался ужас. — Ты думаешь, он тебе ответит? Да валим отсюда, ну!

— Ребят, вы чё?! — Аня вскинула руки, голос её звенел от возмущения и отчаяния. — Его нельзя здесь бросать! Это человек, слышите?!

— Ты адекватная?! — я не выдержала, голос сорвался на крик, в нём смешались страх, злость и бессилие. — Как мы ему поможем?! Он же в прямом смысле в дерево врос!

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Никто не знал, что делать.

Тогда Паша подошёл ближе. Вгляделся. И только сейчас заметил на груди мужчины прибор — такой же, как у них. Только маркировка была другой: 001. У ребят — 002.

Мужчина вдруг резко выбросил руку и схватил Пашу за капюшон, пальцы впились крепко, отчаянно.
— Бункер... там... — он сжал зубы, будто каждое слово разрывало его изнутри, потом отпустил, тяжело дыша, и посмотрел Паше прямо в глаза. — Метров двести...

— Что ещё за бункер? — голос Мадышевой прозвучал тихо, почти шёпотом, будто она боялась спугнуть этот хрупкий момент.

— Сейчас узнаем, — твёрдо ответил Вершинин, выпрямляясь, принимая решение.

— Да ты чё, Паш? Нет! Стой! — Горелов шагнул вперёд, размахивая руками, в его глазах читалась паника. — Да ну нафиг... Я не знаю, кто это или... что это. Давай просто, чтобы не мучился? Ну...

— Что «ну»? — Паша посмотрел на него холодно, без осуждения, но с такой твёрдостью, что Горелов невольно отступил.

— Ну... у тебя же ствол, — почти прошептал тот, опустив взгляд.

Паша медленно перевёл взгляд на свой пистолет, потом молча снял его и протянул Лёхе:
— Раз ты хочешь, чтобы мужик не мучился, то пусть сам это и сделает.

Лёха взял оружие, сжал рукоять, но рука дрожала, и он никак не мог поднять её. Секунды тянулись мучительно долго. Наконец он резко выдохнул, махнул рукой, сдаваясь:
— Куда он там показал?

Через несколько минут они дошли до бункера. Тяжёлая металлическая дверь была наполовину скрыта кустарником, будто сама земля пыталась спрятать это место. Паша первым шагнул внутрь, и едва он пересёк порог, как вдруг вспыхнул свет — резкий, холодный, обнажающий каждый угол.

— Здесь есть кто‑нибудь? — голос Паши прозвучал непривычно громко в замкнутом пространстве.

— Паш, это, наверно, датчик движения, — Гоша зашёл следом, оглядываясь по сторонам. — Ты проходишь, и свет включается.

И тут из невидимых динамиков раздался механический, бесстрастный голос:
— Внешняя дверь открыта! Внешняя дверь открыта. Уровень радиации превышает норму. Закройте дверь для очистки воздуха.

— Я закрою, — блондин шагнул к двери, щёлкнул рычагом, и тяжёлый металл с глухим лязгом встал на место. — Вы пока осмотритесь.

Бункер оказался исследовательским. В центре комнаты стоял массивный компьютер, вокруг — стеллажи с документами, папки с грифом «секретно», зелёные защитные костюмы с противогазами, ящики с оборудованием. Всё выглядело так, будто люди покинули это место в спешке, оставив после себя следы незавершённой работы.

Лёша первым делом нашёл холодильник и, достав оттуда банку тушёнки, тут же вскрыл её и начал есть, будто голод был единственным способом заглушить страх.
— Держи, — он протянул мне банку, но я покачала головой, не в силах даже думать о еде.

Аня и Настя тем временем бросились искать промедол. Антонова, обшаривая другой угол, наткнулась на ещё один холодильник — внутри были таблетки, ампулы, шприцы, упаковки с лекарствами.
— Ребят, я лекарства нашла! — крикнула она, голос дрожал от волнения и облегчения.

Настя тут же подбежала к ней:
— Как называется?

— Промедол, — Аня вытащила упаковку. — Мне его кололи, когда я ногу ломала.

Паша тем временем сел на стул и начал листать документы, пытаясь сложить кусочки головоломки. К нему подошёл Лёша, скользнул взглядом по бумагам.
— А кто‑нибудь колоть умеет? — спросила Аня, голос её звучал напряжённо, будто от этого вопроса зависела чья‑то жизнь.

— Я умею, — коротко бросил Лёша.

Все одновременно повернулись к нему.

— Откуда? — удивилась Настя.

— А, ну да, конечно, — Лёша вспыхнул, голос стал резким, колючим. — Я же по вене долбился. Я же вообще отброс!

— Чё ты ругаешься сразу? Я же просто спросила, — Настя фыркнула, но в её голосе не было злости — только неловкость.

Я коснулась плеча Лёши, пытаясь успокоить, но он дёрнулся, сбросил руку. Я убрала её, цокнув языком, и отвернулась.

— Слышь, Паш, — Лёша покрутил в пальцах найденную зажигалку, щёлкая крышкой, — я думаю, бабам там вообще не надо быть.

— Сам ты баба, — резко бросила я, не глядя на него, продолжая изучать документы на столе.

— Так, ладно, — Паша поднял руку, прерывая перепалку. — Девчонки, вам лучше правда здесь побыть. Здесь безопасно. Соберите пока еду, посмотрите, что тут ещё есть. Мы быстро сходим и вернёмся за вами.

— Ну да, мы помоемся ещё. Здесь душ есть, — Настя попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

— Паш, ты уверен? — Аня посмотрела на него с тревогой, а я ревниво фыркнула, скрестив руки на груди, будто сама мысль о том, что меня оставляют в стороне, была невыносимой.

Паша бросил на меня короткий взгляд — спокойный, твёрдый, без лишних эмоций:
— Уверен. Вам зачем на такое смотреть? Гош, ты покопайся пока в компе. Может, найдёшь что‑нибудь.

— Ребят... да вы чё? Я тоже могу с вами пойти, — взволнованно встрял Петрищев, будто боялся остаться один в этом странном, пугающем месте.

— У меня ствол, Лёха колоть умеет. Кто ещё нужен? — сухо ответил Паша, застёгивая куртку.

— Всё, закрой за нами, — сказал Лёша и первым пошёл к двери в коридор.

— Мы постучим вот так, — Паша специально ударил по металлической трубе три раза, звук разнёсся по бункеру гулким эхом. — Чтобы вы знали, что это мы.

И они ушли, оставив девушек и Гошу одних среди холодных стен, документов и призраков прошлого, а тишина после их шагов стала почти осязаемой — тяжёлой, густой, полной невысказанных страхов и вопросов, на которые пока не было ответов.

Алина вышла из душа последней — прохладные струи хоть немного смыли напряжение, но не смогли заглушить вихрь мыслей. Стоя под водой, она ловила себя на том, что снова и снова возвращается к Паше: к его уверенным движениям, к этим каре‑зелёным глазам, в которых всегда читалась твёрдость, к линии губ, сжатых в моменты, когда он принимал тяжёлые решения. И теперь, вытираясь грубым полотенцем, она пыталась спрятать эту тягу к нему за привычной колкостью — будто если будет резкой, никто не заметит, как сильно дрожат пальцы.

Настя тем временем методично собирала припасы: рассовывала по рюкзакам банки тушёнки, пачки галет, пластиковые бутылки с водой. В её движениях чувствовалась попытка вернуть себе хоть каплю контроля — будто если всё будет разложено по местам, мир снова станет понятным. Аня стояла рядом с Гошей, который сидел за компьютером, ссутулившись, будто хотел стать меньше, пока разбирался в чужом, пугающем коде реальности.

Аня чуть склонилась к Гоше, вглядываясь в экран, где мелькали папки с датами, архивы, непонятные метки. Она ничего не понимала в этих файлах, но отчаянно хотела хоть что‑то ухватить, чтобы не чувствовать себя беспомощной.

— Что это? — спросила она, садясь на стул рядом и нервно теребя край рукава.

— У них здесь видеофайлы по датам, — ответил Петрищев, щёлкая мышкой, голос у него звучал напряжённо, будто он боялся случайно запустить что‑то страшное.

— И чё там? — снова спросила Аня, подаваясь вперёд.

— Не знаю... О, тут какое‑то с пометкой «важное».

Гоша щёлкнул по файлу, и на экране развернулось зернистое видео. На нём был тот самый мужчина — Володя, вросший в дерево. Рядом с ним стоял другой, незнакомый, и закатывал ему рукав. Из динамиков вырвались те же крики, от которых у всех внутри всё сжималось. Настя вздрогнула и подошла ближе, забыв про еду.

«— Володя, держись, — сказал мужчина, закатывая рукав. — Сейчас Николай тебя обезболит».

На фоне видео звучал голос оператора, срывающийся, нервный:
«— 25 сентября. Произошло ЧП на завершающей стадии эксперимента.
— Да подожди ты!
— Так, проходя через аномалию, Володя не прошёл через контрольную точку и оказался на месте, где в нашем времени выросло дерево. В результате произошло что... что в регенурной структуре... что?
— Да я не знаю, что!!»

Ребята переглянулись, и только тогда заметили Алину. Она стояла чуть поодаль, будто не решалась подойти, но и не могла остаться в стороне. Подошла ближе, наклонилась к монитору.

— Что за фигню вы смотрите? — спросила она, стараясь говорить небрежно, но голос всё равно дрогнул.

— Да вот... — Гоша не успел закончить.

Снова зазвучали голоса с записи:
«— Ты понимаешь, что мы долго на промедоле не продержимся? Его, конечно, у нас много, но не настолько.
— И что ты предлагаешь?»

На одном из последних видео учёный Николай и Рахим — тот самый, знакомый ребятам, — собирались в Москву за второй машиной времени. Настя вгляделась в лицо таджика, а Гоша вдруг сообразил:
— Рахим, скорее всего, у них был помощником и грузчиком.

— А помните, Рахим говорил, что какого‑то Николая как раз наш знакомый подкастер сбил? — напомнила Алина, голос её стал резким от внезапного озарения. — Получается, это и есть тот Николай?

— Получается, что так, — медленно произнёс Гоша, и в его глазах мелькнуло понимание, от которого становилось только страшнее.

Вдруг в дверь бункера постучали. Резко, нетерпеливо. Все одновременно обернулись, и Петрищев нервно спросил:
— Наши ребята разве так должны были стучать?!

— Да открывайте уже! Блин! — раздался за дверью голос Паши, раздражённый и усталый. — Забыли, как стучать нужно!

Алина выдохнула, пробормотала ругательство и бросилась к двери. Распахнула её — и вся троица ворвалась внутрь, быстрые, напряжённые, с лицами, на которых отпечатался чужой, липкий страх.

Лёша тяжело дышал, будто бежал последние метры, не чувствуя ног. Паша оглядел всех, будто проверяя, все ли целы, и спросил:
— Сюда никто не приходил?

— А кто приходил? — Алина прищурилась, пытаясь прочесть в его лице хоть намёк на то, что всё не так плохо.

— Ребят, чё случилось? — тихо спросил Гоша, уже зная, что ответ ему не понравится.

— Там мужика убили, — коротко бросил Паша. — Вкололи ему какой‑то пинефрин... Походу, от чего он и загнулся.

Девочки замерли, лица побелели, глаза расширились. В бункере стало будто тише, хотя никто не произнёс ни слова. Осознание накатывало волнами: в зоне есть кто‑то, кто не хочет, чтобы они выбрались. И этот кто‑то уже показал свои намерения.

— Гош... — Паша посмотрел на Петрищева почти виновато. — Тачке хана. Ей в двигатель две пули всадили.

— Что?! — Гоша побледнел, голос сорвался. — Ребя... Ребят, вы понимаете, что мне дедушка... Он мне башку оторвёт!

— Да? Ну, ему придётся встать в очередь, — сухо бросил блондин. — Короче: выехать мы отсюда не сможем.

Петрищев застыл, будто из него выдернули стержень. Он остался в зоне, без транспорта, и теперь должен будет объяснить всё дедушке — а тот спросит строго, без скидок на страх.

— Ну... ну, кто... кто это всё сделал? — Настя подошла ближе, голос её дрожал, она цеплялась за Пашу взглядом, будто он один мог удержать этот рассыпающийся мир.

— Знаешь, я думаю, если бы мы его увидели, то вряд ли сюда вернулись вообще, — ответил Лёша, потирая шею, будто воротник вдруг стал слишком тугим.

— По‑моему, кто‑то точно не хочет, чтобы мы отсюда выбрались, — заявила Аня, голос её звучал твёрдо, но в глазах плескался ужас.

— Да ну?! А то мы и без тебя это не поняли! — вспыхнула Алина, слова вылетели раньше, чем она успела их удержать. — Спасибо, что просветила, капитан очевидность!

— Алин, успокойся, — спокойно, но твёрдо сказал Паша.

— А я спокойна! — она резко встала, скрутила мокрые волосы в тугой пучок, будто эта простая механика могла вернуть ей контроль. — Что нам теперь делать?

— Выбираться отсюда, — просто ответил он.

— Как?! Как?! — Настя шагнула к нему, почти умоляя, чтобы он сказал хоть что‑то, что звучало бы как план, а не как приговор.

— Успокойся, — Паша чуть смягчил тон. — Пешком.

— Пешком? — Аня поморщилась, будто слово было горьким.

— А какие у нас варианты? Что в этом сложного и ужасного? — Вершинин принялся рассуждать, раскладывая реальность на простые, сухие цифры. — Давайте просто подумаем: если мы будем идти три километра в час, нам понадобится часов десять, чтобы выйти из зоны.

— Всего‑то... — саркастически протянул Лёша, но в его голосе не было веселья.

— Да, но... Я не смогу столько пройти, — призналась Аня, голос её ослаб, она будто сдулась. — Я еле стою на ногах, и вообще мы сутки не спали.

— Слушай, вот тут я первый раз с ней согласен, — Горелов указал пальцем на Антонову, а Алина положила голову на плечо Лёхе, соглашаясь с ним и глядя лукаво, почти вызывающе на Пашу — будто этим жестом хотела сказать: «Ну, и что ты на это скажешь?»

— Ладно, тогда спим здесь, — подытожил Паша, и в этом решении чувствовалась усталость, которую он старался не показывать. — Здесь вроде безопасно. Отдыхаем и сразу выходим.

— Куда? — Мадышева снова побледнела, лицо исказилось от новой волны страха. — Мы же, получается, в ночь...

— Во‑первых, мы поспим часов двенадцать. Не меньше. Во‑вторых, можем остаться до утра, — дополнил Паша, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, за которую все сейчас цеплялись.

— Всё, тогда моя — чур сверху! — Лёха указал пальцем на Настю, криво усмехнувшись, будто шутка могла отогнать тьму. Горелов решил что Настя будь спать с ним, а девушка и не противилась.

В бункере повисла густая, звенящая тишина — только где‑то в углу тихо гудел старый холодильник, будто пытался заполнить собой неловкость момента. Кроватей было четыре, а ребят — шестеро, и этот простой арифметический факт вдруг стал самой большой проблемой вечера.

Алина скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, смешанное с усталостью:

— И чё делать будем? — голос прозвучал резче, чем хотелось, но она не стала его смягчать. Ни с Антоновой, ни с Вершининым делить спальное место девушка не хотела. Она обвела взглядом Леху с Настей, которые удобно устроились на верхней кровати, потом посмотрела на Гошу, который занял кровать под ними.

Паша развёл руками, в его взгляде читалась та самая беспомощность, которая редко проглядывала сквозь привычную твёрдость:
— Не знаю...

Пока они с Алиной спорили вполголоса, Аня, не дожидаясь развязки, ловко забралась на верхнюю кровать и тут же засопела, будто весь этот хаос её вообще не касался.

— Просто прекрасно, — всплеснула руками Алина и, не найдя другого выхода, уселась на кровать рядом с Пашей. Матрас скрипнул под её весом, и она тут же пожалела, что села именно сюда.

— Ложись спать, я на пол лягу, — спокойно сказал Паша, будто спать на холодном бетоне было для него самой естественной вещью на свете.

«Опять в джентльмена играет», — закатила глаза Алина, но в этот раз обида не задержалась надолго. День выдался таким тяжёлым, что даже её привычная колючесть немного притупилась. Паша ещё и за рулём был, когда они добирались сюда, — а это вообще отдельная история. Ну не обеднеет она, если позволит ему нормально выспаться. А сама устроится на кухне: там хоть есть раскладной стул, можно завернуться в куртку и подремать.

— Ты ложись, отдыхай, — слишком быстро выпалила она, будто боялась, что если подумает ещё секунду, то снова начнёт спорить.

— А ты? — тут же спросил Паша, не сводя с неё внимательного взгляда. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на тревогу — будто отпускать её одну в этот бункер, полный чужих тайн, ему совсем не хотелось.

— А я пока не хочу, — бросила Алина и, не давая ему возразить, отошла в ванную.

Включила кран, подставила ладони под прохладную струю и умыла лицо. Вода стекала по щекам, капала с подбородка, и на мгновение стало легче — будто вместе с каплями смывались все эти бесконечные страхи и сомнения. Она набрала немного воды в ладони и сделала жадный глоток, чувствуя, как холод разливается внутри, возвращая хоть каплю ясности.

И тут она вдруг почувствовала, что кто‑то вплотную подошёл к ней сзади. Пространство сжалось, воздух стал гуще, и по спине пробежал неприятный холодок.

— Ты?! Вершинин, совсем из ума вышел?! — Алина резко обернулась, встретившись взглядом с тёмными глазами Паши в зеркале. Она уже была готова вспыхнуть, наброситься на него с упрёками, но вовремя остановилась и невольно вжалась спиной в раковину — так, будто та могла стать хоть какой‑то защитой.

— Чего не спишь? — спросил Паша, не сводя с девушки взгляда и будто намеренно игнорируя её возмущение. Он цеплялся взглядом за каждую деталь: за распущенные волосы, за сползающую бретельку чёрной майки, за её тёмные глаза, в которых сейчас метались десятки эмоций.

— А ты чего бродишь? — вопросом на вопрос ответила Алина, стараясь звучать дерзко, но голос чуть дрогнул, выдавая её смятение. Оба смотрели друг другу в глаза — с вызовом, с напряжением, с тем самым тайным желанием, которое оба старательно прятали за колкостями. — Не спится?—

— Да, кое‑кого не хватает, — чуть ухмыльнулся Паша, опираясь руками о раковину и сокращая дистанцию так, что Алина оказалась в ловушке — ни шагнуть вперёд, ни отступить назад.

— Твоя шв... — начала она, собираясь выдать очередную колкость, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией, но Паша вдруг наклонился ближе, так что их губы почти соприкоснулись, и прошептал:

— Зачем ты сегодня липла к Лёхе?

Внутри у Алины всё сжалось. Она хотела выдать что‑то резкое, оправдаться, сказать, что это была просто попытка сбросить напряжение, но вдруг поняла, что не хочет врать. И не хочет оправдываться.

— А ты зачем Антонову поцеловал? — вместо этого бросила она, выгибая бровь и пытаясь удержать этот дерзкий тон, хотя сердце колотилось где‑то у самого горла.

— Не знаю, — честно ответил Паша, и от этой честности у Алины вдруг ёкнуло в груди. В этом «не знаю» было столько искренности, что оно пробило все её защитные стены.

— Вот и я не знаю, — тихо бросила она, отводя взгляд, но тут же снова возвращала его к его глазам, будто не могла остановиться.

— Слушай, ведьма, пойдём спать, — наконец попросил Паша, утыкаясь носом в её шею на долю секунды — так быстро, что она едва успела это осознать.

— Вершинин?! Ты ничего не попутал?! Какая я тебе ещё ведьма?! — Алина оттолкнула его, но в этом жесте уже не было настоящей злости. Скорее, это была попытка вернуть себе хоть каплю контроля над этим сумасшедшим вечером.

Паша коротко засмеялся, перехватывая её пальцы на своей груди, не давая ей снова отстраниться:
— Не кричи, если, конечно, не хочешь, чтобы нас услышали.

Алина смутилась, вдруг осознав, насколько громко прозвучал её голос. В бункере было тихо, и любой звук разносился по коридорам, словно эхо.

— Серьёзно, пойдём спать, — уже без улыбки, устало сказал Паша, неохотно отпуская её руки. — Приставать не буду, обещаю.

Алина хмыкнула, продолжая смотреть ему в глаза, будто пыталась прочитать в них правду. Секунды тянулись бесконечно, и в этой тишине она вдруг поняла, насколько сильно устала. Не только физически — от бега, от страха, от бесконечных решений, — но и от попыток всё держать под контролем.

— Только попробуй, — натянуто улыбнулась она, стараясь сохранить хоть каплю своей привычной дерзости. — Я тебе потом всё что можно и нельзя сломаю.

Паша лишь ухмыльнулся, ничего не обещая, но и не споря. Алина первой двинулась к кровати, чувствуя, как ноги становятся ватными от усталости. Паша шёл за ней, и в этом шаге было что‑то успокаивающее: он был рядом, он не собирался никуда исчезать.

Она легла на край, натянув на себя тонкое одеяло, и закрыла глаза, пытаясь убедить себя, что ничего особенного не происходит. Просто они спят рядом. Просто день был слишком тяжёлым. Просто завтра всё снова станет понятным и простым.

А Паша лёг рядом, не прижимаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло. И в этой близости, в этом молчаливом присутствии, вдруг стало чуть спокойнее. Будто пока он рядом, никакая тьма не сможет добраться до неё.