9. Ариадна
Следующее утро встретило замок прохладой и густым туманом, лениво расползавшимся по королевскому саду. Я сидела в уединённой мраморной беседке, кутаясь в тёплую шаль, и безучастно смотрела на чашку с остывающим чаем. Мы ещё не завтракали. Да и какой тут завтрак, когда кусок в горло не лез после кошмара прошедшей ночи?
Мой взгляд был прикован к дальней тренировочной площадке. Там, в гордом и звенящем одиночестве, тренировался Филипп. Он двигался с непривычной, почти яростной жестокостью, раз за разом обрушивая тяжёлый тренировочный меч на деревянное чучело. Я видела, как тяжело вздымаются его плечи, и знала, физически чувствовала: он пока не хочет говорить со мной. Его рана была слишком свежей, слишком глубокой.
Шорох шагов по гравию заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела Эрика. Правая рука короля шёл неторопливо, со своим неизменным спокойным выражением лица, но в его глазах читалась серьёзность. Он без приглашения сел на скамью подле меня.
- Доброе утро, Ваше Величество, - тихо произнёс он, глядя туда же, куда и я - на изматывающего себя короля. - Пожалуйста, не думайте, что Филипп прибежал ко мне ночью, чтобы нажаловаться на вас или поплакаться в жилетку. Он не из таких.
Я опустила голову, чувствуя, как щёки обжигает стыд.
- Он рассказал тебе?..
- Я сам всё понял, едва увидел его угрюмый, почерневший от горя вид на рассвете, - мягко ответил Эрик. - С Филиппом явно было что-то не так, поэтому я буквально выпытал из него правду. И знаете, что он сделал, когда раскололся? Он не злился на вас. Он растерянно спросил у меня совета: «Эрик, как мне доказать ей, что я не причастен к этому? Какие найти улики, чтобы она мне поверила?»
У меня перехватило дыхание. Даже сейчас, разбитый моей несправедливостью, Филипп думал лишь о том, как вернуть моё доверие.
- Я знаю, королева, что у вас нет никаких причин верить моим словам, - Эрик повернулся ко мне, и его голос стал твёрже. - Я лучший друг Филиппа, лицо предвзятое. К тому же, как выяснилось, вы и меня подозревали в соучастии в этом гнусном преступлении. Но я скажу вам одну простую вещь. Люди, живущие под одной крышей больше месяца, делящие быт и проводящие вместе столько времени, должны уже точно заметить хоть что-то плохое, если в их партнёре это действительно есть. Ни один человек в мире, какой бы он ни был гениальный актёр, не сможет круглосуточно скрывать свою истинную натуру. А натуру Филиппа я знаю наизусть. Он благороден до мозга костей. И я уверен, что когда-нибудь... вы тоже поймёте и искренне полюбите его натуру.
Эрик поднялся, отвесил мне лёгкий, уважительный поклон и покинул беседку, оставив меня наедине с его сокрушительно точными словами. Я снова посмотрела на площадку, но Филиппа там уже не было.
Через некоторое время в беседку вошёл он. Уже искупанный, переодевшийся в чистую свежую сорочку, с аккуратно уложенными, ещё слегка влажными после мытья волосами. Филипп выглядел уставшим, но взял себя в руки. Слуги безмолвно принесли нам завтрак и тут же испарились.
Первые десять минут мы ели в абсолютном, оглушительном молчании. Слышен был только тихий стук приборов о фарфор. Напряжение между нами можно было резать ножом. Наконец, не выдержав этой пытки, мы оба одновременно подняли глаза друг на друга и в один голос произнесли:
- Я хотела сказать...
- Я хотел сказать...
Филипп на секунду замер, а затем его губы тронула слабая, немного грустная, но всё такая же тёплая улыбка. Он чуть склонил голову, уступая мне право говорить первой:
- Пожалуйста, Ариадна. Говори.
Я сглотнула подступивший к горлу комок, отложила приборы и посмотрела ему прямо в глаза - честно, без масок и брони:
- Мой король...
- Ариадна, - устало вздохнул Филипп, и я вопросительно взглянула на него.
- Прошу, зови меня по имени. Мы не чужие люди. Не нужно этих условностей.
Я виновато улыбнулась.
- Филипп... Простите меня. Пожалуйста, простите за все мои чудовищные домыслы, за мою слепоту и за то, что я так жестоко и незаслуженно обвиняла вас все эти годы. Мне... мне невыносимо жаль.
Филипп глубоко вздохнул, и я увидела, как с его лица мгновенно сошло всё то ледяное напряжение, что держалось с самой ночи. В его взгляде снова зажглось то самое чистое, трепетное тепло, которое он дарил только мне. Он протянул руку через стол и мягко накрыл мою ладонь своей тёплой ладонью.
- Я не держу на тебя зла, Ариадна, - тихо, искренне ответил он. - Ты защищала память о родителях, как умела. Но я обещаю тебе: я постараюсь изо всех сил, сделаю всё возможное, чтобы доказать тебе, что я гораздо лучше, чем ты обо мне думаешь.
От его слов на сердце впервые за долгое время стало так легко, будто с меня сняли чугунный панцирь. Я невольно улыбнулась, впервые за этот день открыто и искренне.
Вместо ответа я поднялась со своего места, подошла к его стороне стола и опустилась на скамью прямо рядом с ним, нарушая все чопорные придворные расстояния. Филипп удивлённо и радостно распахнул глаза, когда я подсела к нему поближе, почти вплотную.
И мы начали просто беседовать. Не как король и королева, не как враги или заговорщики, а как два близких человека, у которых впереди была целая жизнь, чтобы узнать друг друга заново. Слово за словом, и разговор сам собой свернул на воспоминания о доме. Расслабившись от его тепла, я поймала себя на том, что делюсь с ним тем, о чем давно никому не рассказывала, - призналась, как отчаянно скучаю по Уилтширу и по своей Сирене.
- Она - моя любимая лошадь, белорождённая, - с ностальгической улыбкой рассказывала я Филиппу, а он слушал меня так внимательно, словно ловил каждое дыхание. - Последний подарок отца перед... перед всем этим. Она осталась там, в Уилтшире, и мне так не хватает её верности и того чувства свободы, когда мы мчались с ней по полям. Во дворце всё совсем не то.
Филипп ничего не ответил, лишь слегка сжал мою ладонь. Мы сидели так еще долго: смеялись над какими-то пустяками, обсуждали привередливых павлинов в саду и строили планы на вечер. Солнце наконец пробило пелену тумана, заливая нашу беседку тёплым золотистым светом, и я поймала себя на мысли, что мне больше не хочется никуда бежать.