4. Ариадна
Всю следующую неделю я исследовала замок, словно пленник, изучающий устройство своей клетки. Филипп пропадал на бесконечных заседаниях Тайного совета, стараясь удержать бразды правления после внезапного обострения болезни его отца. Мне же была предоставлена полная свобода в пределах жилого крыла.
В один из дождливых вечеров, в ожидании хоть каких-то вестей от Джеймса, ноги сами привели меня в королевскую библиотеку - огромное, пахнущее старой кожей и сургучом помещение. Я бесцельно бродила между стеллажами, пока не наткнулась на массивный секретер Филиппа. Внутри меня проснулся опасный, шпионский азарт. «Если он скрывает правду о гибели моих родителей, зацепки должны быть здесь», - подумала я, воровато оглянувшись на закрытую дверь.
Я осторожно потянула за ручку одного из потайных ящиков. Никаких планов убийств или тайных заговоров там не оказалось. Мои пальцы наткнулись на стопку старых, перевязанных шёлковой лентой черновичных писем. Развернув первое из них, я едва не вскрикнула.
Это был почерк Филиппа. Но адресованы письма были... моему отцу.
Я села прямо на ковёр, судорожно вчитываясь в строчки двухгодичной давности:
«...Дорогой граф д'Эрвиль, ваша последняя статья о реформе судов палаты лордов произвела на меня неизгладимое впечатление. Вы - единственный человек в этой погрязшей в лицемерии стране, чьё слово для меня священно. Спасибо, что уделили мне время на прошлой неделе. Мой собственный отец никогда не слушал моих мыслей так, как слушали их вы. Вы стали для меня примером того, каким должен быть настоящий мужчина, истинный аристократ и отец. Я бесконечно горжусь нашей дружбой...»
В горле пересохло. Я перебирала черновик за черновиком. Каждая строчка дышала искренним, почти сыновним благоговением, глубоким уважением и любовью к моему отцу. Филипп делился с ним своими страхами, просил совета, восхищался его мудростью. Это не было маской для света - эти письма никогда не должны были быть прочитаны кем-то третьим.
Мой мир, до этого чётко делившийся на чёрное и белое, дал первую серьёзную трещину.
Ближе к полуночи Филипп вернулся в покои. Он выглядел смертельно уставшим: тёмные круги залегли под глазами, плечи опущены. Заметив, что я не сплю, а сижу у камина с нетронутой книгой, он мягко улыбнулся и устало опустился в кресло напротив.
- Тяжёлый день? - тихо спросила я, непривычно для самой себя проявляя инициативу.
- Парламент никак не хочет принимать новый закон о налогах, - Филипп устало потёр переносицу, а затем бросил взгляд на столик между нами, где стоял хрустальный графин. - Нальёшь мне вина, Ариадна? Если тебя не затруднит.
Я поднялась, наполнила два бокала рубиновой жидкостью и протянула один ему. Сама я тоже сделала глоток, чувствуя, как алкоголь приятно обжигает горло и дарит смелость. Час пришёл. Я должна была увидеть его реакцию.
- Филипп... - я покрутила бокал в руках, глядя на игру пламени в стекле. - Сегодня я разбирала книги в библиотеке и... наткнулась на упоминания о ваших частых визитах в наше поместье Уилтшир два года назад. Расскажите мне, какими вы помните моих родителей?
Я замерла, в упор глядя на его лицо. Каждая мышца моего тела была напряжена. Я приготовилась ловить малейшие признаки лжи, фальши или паники.
Но Филипп от моих слов изменился в лице. На его губах появилась удивительно тёплая, упоительная и какая-то светлая улыбка. Он откинулся на спинку кресла, и его тёмные глаза мечтательно заблестели.
- О, Ариадна... Твои родители были невероятными людьми, - заговорил он, и его голос окрасился такой искренней нежностью, что у меня перехватило дыхание. - Твоя матушка, герцогиня, обладала редким даром - её доброта могла согреть любого. Но твой отец... Эдвард Д'Эрвиль. Для меня он был титаном. В то время, как мой собственный отец погряз в интригах, фаворитках и жестокости, герцог д'Эрвиль показал мне, что власть может быть благородной. Я часами сидел в его кабинете, слушая его рассуждения. Он был моим наставником. Моим главным ориентиром. Настоящим мужчиной, на которого я всю жизнь мечтал быть похожим.
Филипп говорил с таким упоением, так страстно и чисто, что моё сердце испуганно сжалось. Он не играл. Невозможно так подделать блеск в глазах.
- Я так хотел быть частью вашей семьи... - Филипп вдруг осёкся, и его голос резко упал, став хриплым и надломленным. - Я помню тот день, когда пришла весть из Уилтшира. Снег... карета не справилась с управлением на обледенелом склоне.
Он замолчал, судорожно сглотнув. Я во все глаза смотрела на него и видела, как в уголках его глаз заблестели и покатились по щекам настоящие, горькие слёзы. Филипп даже не пытался их смахнуть. Огромная, застарелая боль исказила его красивое лицо.
- Я словно потерял второго отца, Ариадна, - тихо, почти неслышно произнёс он, глядя на пламя камина. - Моё сердце разбилось в тот день вместе с их каретой. Это была такая страшная, несправедливая трагедия... Я до сих пор каждую ночь молюсь за упокой их душ.
Бокал в моих пальцах дрогнул. Я смотрела на плачущего короля Англии, и внутри меня всё с грохотом рушилось. «Что, если он и правда не убивал их, - билась в моей голове сокрушительная мысль. - Боже мой, он искренне оплакивает их. Слова, которые я подслушала тогда из-за колонны... что, если они были вообще не о моих родителя? Это была бы чудовищная, роковая ошибка».
Мне стало невыносимо, удушающе стыдно. Но какая-то раненая, упрямая часть моего существа всё ещё отчаянно цеплялась за старую обиду. «А что, если это высшая степень актёрского мастерства? Что, если он знал, что я полезу в его секретер, и специально подбросил эти черновики?» - шлепал меня по щекам параноидальный внутренний голос. Это было глупо, почти абсурдно, но признать, что я вышла замуж за абсолютно невиновного, любящего человека, которого презирала всем сердцем, было слишком больно.
Филипп быстро вытер слёзы тыльной стороной ладони и виновато, робко посмотрел на меня:
- Прости, Ариадна. Я не должен был расклеиваться перед тобой. Тебе и так тяжело.
- Всё... всё в порядке, Филипп, - сипло ответила я, чувствуя, как мои собственные глаза наполняются слезами. - Спасибо, что поделились со мной.
Я сделала большой глоток вина, понимая, что прежняя уверенность Ариадны д'Эрвиль дала глубокую, непоправимую трещину. Да, я всё ещё заставляла себя сомневаться, выискивала подвох в каждом его жесте, но с каждым днём эти сомнения, подтачиваемые его искренностью, неумолимо рассыпались в прах.
И именно это смятенное, шаткое состояние заставило меня на следующее утро согласиться, когда он робко предложил: «Знаешь, на рассвете я иду стрелять из лука... Хочешь, я попробую тебя научить?»