На перепутье

​Как и ожидалось, он уже был внутри.

​Едва я переступила порог, Филипп поднялся с кресла - стремительно, почти испуганно, словно мальчишка, которого поймали за чем-то непозвонительным. Наши взгляды встретились в гулком полумраке королевской опочивальни.

​Я тяжело сглотнула, незаметно оглядывая его с ног до головы. Сейчас он выглядел совсем не так, как на церемонии венчания. Не было тяжёлой короны, не было удушающего официального мундира с орденами. На нём была лишь свободная домашняя сорочка из тончайшего белого батиста, открывающая вид на ключицы и сильную грудь, и тёмные брюки из мягкого сукна. В этом неформальном образе, без дворцового лоска, он казался пугающе земным, уязвимым... и красивым той редкой, благородной красотой, от которой замирает сердце.

​- Ариадна... - тихо заговорил он, делая робкий шаг навстречу, но я поспешно перебила его, выставляя перед собой невидимый щит:

​- Извините меня, Ваше Высочество.

​- Филипп, - мягко поправил он, и в его голосе промелькнула затаённая грусть. - Просто Филипп. Мы ведь теперь муж и жена.

​- Ф-филипп, - имя с трудом сорвалось с моих губ, оставив на языке горький привкус.

​Обращаться к наследнику престола так фамильярно было выше моих сил. Моё воспитание, вбитое с детства, сейчас отчаянно бунтовало против ситуации, но я заставила себя держать лицо.

​- Прошу меня извинить... - я отвела взгляд, сжимая пальцы в замок. - Но я пока не готова. К... супружескому долгу. Дайте мне время. Пожалуйста.

​Я едва выдавила из себя это «пожалуйста», ожидая, что сейчас его маска добродетели слетит, и я увижу истинный оскал тирана. Но Филипп лишь растерялся. Это было так заметно по его забегавшим глазам и кулакам, которые он то сжимал, то разжимал, словно не зная, куда деть руки.

​«Лицемерие, - упрямо твердил мой разум, отчаянно защищаясь. - Очередной изысканный спектакль убийцы».

​- То есть... этой ночью?.. - Филипп замялся, всматриваясь в моё каменное лицо.

​- Мы будем просто спать, - отрезала я, заканчивая фразу за него.

​- О, разумеется. Я... я и не смел настаивать, Ариадна, - он неловко, безоружно улыбнулся, и эта улыбка совсем не вязалась с образом монстра. - Мне просто думалось, что мы сможем... поговорить.

​- Поговорить? - я скептически вздёрнула бровь.

​- Да, поговорить! - чуть увереннее повторил он, подаваясь вперёд. - О нас. О вашем детстве, о ваших книгах... О том, как нам жить дальше.

​«Если бы ты действительно хотел говорить со мной, принц, ты бы спросил моего согласия до того, как твой писарь сотворил брачный приговор, не поинтересовавшись моим мнением», - ядовитой змеёй пролетела мысль в моей голове.

​Заметив, как потемнел мой взгляд, Филипп поспешно добавил:
- Но если вы измождены этим бесконечным днём - никаких проблем нет. Прошу, отдыхайте.

​- Благодарю, - тихо выдохнула я.

​Я подошла к туалетному столику, быстрыми движениями сняла тяжёлые драгоценности и легла на огромную королевскую кровать, укрывшись шелковым одеялом до самого подбородка. Я демонстративно повернулась к нему спиной, сжавшись в комок. Филипп лёг рядом, деликатно оставив между нами приличное расстояние. Судя по звукам, он просто уставился лицом в потолок.

​- Доброй ночи, Ариадна, - раздался из темноты его голос, куда более мягкий и нежный, чем следовало бы человеку его ранга.

​- Доброй ночи, - прошептала я в ответ, закрывая глаза.

​Не знаю, как я умудрилась уснуть в одной постели с человеком, которого считала виновником гибели моих родителей, но колоссальная усталость и эмоциональное истощение последних дней всё же взяли верх.

Король Англии - Сальвадор II, уже более месяца лежал в постели. Он был смертельно болен. По всем законам Британии, Филипп должен был ждать кончины отца, оставаясь лишь принцем-регентом. Но Сальвадор, охваченный паникой перед грядущей смутой, пошел на беспрецедентный шаг. Пользуясь древним правом монархов, он объявил сына своим полноправным соправителем и настоял на немедленной коронации. Он хотел лично увидеть сына на троне с короной на голове до того, как испустит последний вздох.

​Именно поэтому уже на следующий день после свадьбы всех ждал утомительный, долгий процесс коронации. Нас с Филиппом готовили несколько часов подряд. Меня затягивали в парчу, крепили к волосам тяжеленный венец, и к началу церемонии я уже была мертвецки соткана из усталости.

​Коронация прошла в том же колоссальном тронном зале. Нас объявили Королём и Королевой перед всей Англией. Недолго же мне пришлось пробыть принцессой Уэльской...

​В зале все ликовали, народ на улицах Лондона взрывался восторженными криками, празднуя восхождение молодого, сильного монарха. Радовались все. Кроме меня и, я была абсолютно уверена, Джеймса, который сейчас зализывал раны где-то в своём поместье.

​Ночью мы с Филиппом снова легли в постель. Не думаю, что у нового короля после такого сумасшедшего дня вообще оставались силы на то, что свет именовал супружеским долгом, потому что он отключился практически мгновенно. А я не могла уснуть. Я лежала, глядя на тяжёлые балдахины, и думала о Джеймсе. Как долго будет продолжаться этот обман? Как долго я буду засыпать рядом с чужаком, умирая от тоски по другому?

​Мои безрадостные думы прервал странный звук. Филипп за моей спиной заворочался, его дыхание стало прерывистым, тяжёлым. Он начал бредить.

​Я привстала на локтях и обернулась. Его лицо в лунном свете казалось мертвенно-бледным, губы судорожно подёргивались, а лоб блестел от пота. Метания не прекращались, становясь всё более отчаянными.

​Прислушавшись к его рваному шёпоту, я похолодела. Он говорил... о матери?

​- Не умирай... Нет, умоляю, держись... Не оставляй меня... Мама! - сорвался он на глухой, хриплый крик и резко распахнул глаза, садясь на постели.

​Филипп тяжело, судорожно дышал, его била крупная лихорадочная дрожь, а по щекам без остановки текли настоящие, горючие слёзы.

​- В... Ваше Величество... - я растерялась, испуганно глядя на его сломленный вид. Ненависть на секунду отступила, уступая место чисто человеческому смятению. - Ваше Величество, успокойтесь, это был просто кошмар. Всё позади...

​Мои неуверенные слова не помогали. Видя, как он задыхается от паники, я нерешительно протянула руку и коснулась его ладони. Она была ледяной, как у покойника.

​- Я позову слуг, принесу воды, - я потянулась к серебряному колокольчику на тумбочке, но Филипп перехватил мою руку. Его пальцы судорожно вцепились в моё запястье.

​- Н-не зови... никого... не нужно, - взмолился он, глядя на меня огромными, полными детской боли глазами.

​- Но вам же плохо.

​- Просто... - его голос сорвался, губы задрожали ещё сильнее. - Просто обними меня. Пожалуйста, Ариадна... Пожалуйста.

​Я сглотнула вставший в горле ком. Помедлив секунду, я медленно придвинулась ближе, преодолевая внутреннее сопротивление, и обняла его за плечи. Филипп тут же, словно ища спасения от всего мира, уткнулся лицом в мою шею. Его дыхание, в отличие от ледяных рук, было обжигающе горячим. Он цеплялся за мою сорочку так, будто тонул.

​- Всё хорошо, мой король, - прошептала я, сама не ведая, что творю, и принялась неуверенно, мягко поглаживать его по намокшей от пота спине. - Это просто сон. Всего лишь дурной сон...

​Я абсолютно не понимала, как реагировать на развернувшуюся драму. Человек, которого я считала циничным, расчётливым чудовищем и хладнокровным убийцей, сейчас беззащитно плакал в моих объятиях, как потерянный ребёнок. Неужели это тоже часть его изощрённой игры? Напоказ? Но такую неприкрытую боль невозможно симулировать. Это невозможно сыграть.

​- Ариадна... - чуть отдышавшись, но не отпуская меня, позвал он.

​- Да, мой король?

​- Ты знаешь... - он прижался к моей груди теснее, словно пытался защитить меня от собственных воспоминаний. - Ты знаешь, что на самом деле случилось с моей матерью?

​- Н-нет... В свете говорили о внезапной, трагической кончине...

​- Её отравили, - полушёпотом, со страшной, глухой горечью выдавил Филипп. - Любовница отца. Одна из его бесконечных, грязных девок.

​Я ощутимо вздрогнула под его руками и с трудом сглотнула.
- Я... я надеюсь, эта женщина получила по заслугам? - сипло спросила я.

​- Да, её казнили, - в его голосе впервые прорезались те самые жёсткие, королевские нотки. - Я лично следил за этим. Будь моя воля, я бы и самого отца отправил на плаху вслед за ней... за всю ту боль, что он причинил моей матери.

​Я судорожно выдохнула, поражённая масштабом его внутренней черноты и одиночества.

​- Прости, - Филипп вдруг резко отстранился, словно только сейчас осознал весь ужас и непозволительность своих слов. Он виновато посмотрел на меня, стирая слезы со щёк. - Прости, что тебе приходится выслушивать это в нашу первую неделю. Но... я безумно ненавидел отца за то, как он растоптал её жизнь. И когда мама умирала у меня на руках, я поклялся себе... Поклялся, что в моей жизни будет только одна-единственная женщина. Моя жена.

​Он поймал мой взгляд, и в его тёмных глазах сейчас горела такая чистая, благоговейная преданность, от которой становилось больно.
- И эта женщина - ты, Ариадна. Ты первая и единственная, кто занял трон в моём сердце. До конца моих дней.

​Я замерла. Сердце испуганно забилось, и отчего-то мои глаза предательски прослезились. Я совершенно не знала, как реагировать на его признание, как вообще уложить это в своей голове. Почему из-за его слов по моим щекам покатились слёзы? Он ведь чудовище... он ведь погубил моих родителей... Так почему я оплакиваю его разрушенное детство? Почему я держу его в своих объятиях и чувствую, как внутри меня трещит по швам идеальная картина моей мести?

​- Мне... мне приятны ваши слова, Филипп, - я поспешно отвела взгляд, не в силах больше выносить эту удушающую теплоту его глаз. Чтобы как-то перевести тему и успокоить его, я тихо добавила: - Когда королева покинула нас, я была совсем маленькой, но даже в Уилтшире все знали, что она была удивительной женщиной. Чистой и доброй. Её ведь звали Фрея?

​- Да... - Филипп мягко, благодарно улыбнулся, и на его лице разгладились скорбные морщинки. - Фрея Баттлер.

​Глядя на его робкую, спасённую из кошмара улыбку, я неожиданно для самой себя тоже не смогла сдержать слабой, едва заметной улыбки в ответ. Мы сидели вдвоём в предрассветной темноте, и я впервые поймала себя на жуткой мысли: а что, если весь мой мир - это одна большая, чудовищная ошибка?