23. Ариадна
Когда мои губы снова смяли его в отчаянном поцелуе, затыкая любые попытки воззвать к голосу разума, плотину окончательно прорвало.
Джеймс издал низкий, гортанный звук - смесь стона и рыка, - и в следующую секунду мир вокруг меня перевернулся. Его сильные, горячие ладони мертвой хваткой вцепились в мою талию. Он легко, словно я ничего не весила, приподнял меня и усадил прямо на край старого дубового стола моего отца. Бокалы звякнули, бутылка хереса едва не покатилась по дереву, но нам было плевать.
Его поцелуй изменился. В нём больше не осталось джентльменской осторожности. Это было неистовое, головокружительное притяжение, копившееся долгие месяцы со дня нашей первой встречи в Лондоне. Джеймс целовал меня жадно, глубоко, заставляя мою голову кружиться, а пальцы - судорожно цепляться за его плечи, комкая тонкую ткань белоснежной рубашки. Моя соломенная шляпка с тихим шорохом слетела куда-то на пол, и его пальцы тут же вплелись в мои волосы, удерживая меня, не позволяя отстраниться ни на миллиметр.
- Ари... Боже, Ари... - хрипло выдохнул он мне в губы, на секунду прервавшись, чтобы осыпать быстрыми, горячими поцелуями мою челюсть, скулу и спуститься к шее.
От каждого прикосновения его щетины и горячих губ по моему телу проносились электрические разряды. Хмель из головы испарился, уступая место чистому, первобытному инстинкту. Я выгнулась в его руках, шумно выдыхая, когда его поцелуи добрались до чувствительной ложбинки у ключицы. Мои руки скользнули к вороту его рубашки, пуговицы безжалостно поддавались моим дрожащим пальцам, открывая вид на крепкую грудь и бьющийся пульс.
Его ладонь медленно двинулась вверх по моему бедру, сминая изумрудную ткань платья. Воздух в павильоне стал настолько душным и горячим, что казалось, коснись нас сейчас искрой - и всё взлетит на воздух. Шнуровка моего корсета опасно ослабла под его пальцами. Мы были в одном шаге, в одном коротком мгновении от того, чтобы окончательно сгореть в этом пламени.
И вдруг... Джеймс замер.
Его дыхание, рваное, тяжелое, опалило мою кожу у самого уха. Я почувствовала, как крупная дрожь бьет его мощное тело. Он до боли сжал пальцами мои плечи, а затем... медленно, с невероятным, почти сверхчеловеческим усилием отстранился.
Я открыла глаза. Мой взгляд был затуманен страстью, губы горели и припухли, а сердце колотилось в самом горле. Джеймс тяжело дышал, уткнувшись лбом в мой лоб. Его глаза были почти черными, зрачки расширились так, что зелёная радужка едва угадывалась. На его шее бешено билась жилка.
- Джеймс?.. - мой голос прозвучал как надломленный шепот. Я потянулась к нему снова, ведомая инстинктом, но он аккуратно, но твердо перехватил мои запястья.
- Нет, Ари... Стой, - хрипло, едва ли не со стоном произнес он, заставляя себя отступить на шаг. Он запустил пятерню в свои растрепанные черные волосы и отвернулся к окну, пытаясь совладать с дыханием. - Проклятье, если я не остановлюсь сейчас, я не остановлюсь вообще.
- Но я... я хочу этого, - тихо, со всей честностью, на которую была способна, призналась я, чувствуя себя уязвимой как никогда.
Джеймс резко обернулся. В его взгляде было столько нежности и одновременно невыносимой, сладкой муки, что у меня перехватило дыхание. Он подошел, опустился предо мной на одно колено - прямо как тогда, у реки, - и бережно взял мои дрожащие ладони в свои огромные, горячие руки.
- Не так, Ари. Не здесь, - тихо, но с пугающей глубиной в голосе сказал он, заглядывая мне прямо в душу. - Не под действием загородного вина и не наспех в старом заброшенном домике. Ты - леди Ариадна д'Эрвиль. Ты - женщина, которая перевернула мой мир. И я хочу тебя всю. Но я хочу, чтобы ты смотрела на меня на рассвете абсолютно трезвым, осознанным взглядом и ни одной секунды в своей жизни не пожалела о том, что произошло между нами. Ты заслуживаешь лучшего, чернильная ведьма.
Внутри меня что-то оглушительно зазвенело. Эти слова... эта его безумная, благородная выдержка ударила по моим чувствам сильнее, чем самый страстный поцелуй. Я смотрела на грозного герцога Голдберга, который сейчас буквально усмирял собственных демонов ради моего душевного покоя, и понимала: я влюблена. Без памяти.
Джеймс мягко улыбнулся - той самой редкой, искренней улыбкой, от которой на его щеках появлялись едва заметные морщинки. Он поднялся, поднял с пола мою шляпку, бережно отряхнул её и помог мне затянуть ослабшую шнуровку платья, стараясь даже не касаться лишний раз моей кожи, чтобы снова не сорваться. Его пальцы аккуратно заправили выбившийся локон мне за ухо.
- Возвращайся в усадьбу, Ари, - тихо произнес он, целуя мою ладонь на прощание. - Твой Эзра уже, кажется, трижды прошелся мимо окон с очень многозначительным видом. Нам нужно остыть.
Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших меня чувств. Я накинула плащ, взяла шляпку и вышла на свежий уилтширский воздух, чувствуя, как прохладный ветер остужает горящие щеки.
Мы остались на грани. Но это была самая прекрасная, томительная грань в моей жизни.