22. Ариадна
За окном кареты мерно покачивались уилтширские пейзажи, залитые первыми сумерками, но я их не видела. Перед моими глазами до сих пор стоял потемневший, голодный взгляд Джеймса у фонтана, а кожа на запястье, к которой он прикоснулся во время крокета, казалось, до сих пор горела. Щёки предательски полыхали румянцем. Я судорожно сжимала веер в руках, пытаясь усмирить взбесившееся сердце.
- Ариадна.
Голос брата прозвучал как выстрел в тишине кареты. Я вздрогнула, резко обернувшись от окна.
Фредерик смотрел на меня. Его взгляд был тяжёлым, аналитическим, подмечающим каждую мелочь. Внутренняя сирена завыла в моей голове. В ту же секунду я до боли в пальцах сжала веер, заставляя себя мгновенно собраться. Моя холодная, бесстрастная светская натура послушно вернулась на место, словно привычная маска.
- Да, Фредерик? - мой голос прозвучал безупречно ровно.
- В твоём сердце кто-то есть? - прямо, без предисловий спросил он.
Внутри меня всё захолодело. Я поняла: от его цепкого взора не укрылись ни наши с Джеймсом колкости за обедом, ни та опасная заминка во время игры. Фредерик видел слишком много. Но показывать свой страх я не собиралась.
- Моё сердце не так-то просто завоевать, брат, - ответила я в своей привычной, слегка высокомерной манере, приподняв бровь.
Фредерик всматривался в моё лицо ещё несколько бесконечных секунд. Напряжение в карете можно было резать ножом. Наконец он медленно кивнул и коротко бросил:
- Хорошо.
Меня обожгло волной возмущения. Напускное спокойствие едва не треснуло.
- Хорошо - что, Фредерик?
Но брат больше не поднял этого вопроса. Он демонстративно отвернулся к окну, и остаток пути до нашей усадьбы мы провели в относительной, давящей тишине.
Этой ночью я засыпала со странным, липким предчувствием чего-то плохого. Тревога ворочалась в груди, не позволяя провалиться в глубокий сон.
Утро не принесло облегчения. Поняв, что мысли в усадьбе окончательно сводят меня с ума, я сбежала. Но поехала не в тот роскошный книжный рай, что подарил мне Джеймс, а в свой старый, полузабытый павильон, который когда-то построил мой отец на границе наших земель. Мне нужно было вернуться к истокам, чтобы разгрузить голову.
Майя и Эзра, прекрасно понимая моё состояние, остались снаружи охранять периметр. Я сидела в старом плетёном кресле, глядя на две скромные полки с книгами, и пыталась дышать.
Шаги у входа заставили меня вскинуть голову. Дверь павильона отворилась, впуская внутрь прохладный загородный воздух и высокую, до боли знакомую фигуру. На Джеймсе не было дорожного сюртука - только тёмный жилет и белоснежная рубашка, расстёгнутая у ворота.
Вместо паники внутри меня взорвалась чистая, безумная радость. Но я поспешно спрятала её за привычным прищуром.
- Вы преследуете меня, милорд? - тихо спросила я, не вставая с кресла. - Это уже вторая граница за неделю, которую вы безнаказанно нарушаете.
- Я искал тебя на твоих истинных тропах, Ари, - Джеймс закрыл за собой дверь, и мир снаружи, вместе с Майей и Эзрой, словно перестал существовать. Он окинул взглядом скромную обстановку павильона моего отца, задержался на двух полупустых полках и мягко улыбнулся. - Этот домик... он помнит тебя совсем маленькой, верно? Здесь нет лондонского пафоса. И нет меня, который пытается перевернуть твою жизнь.
Он подошёл ближе и без приглашения опустился на старое кресло напротив меня. На стыке наших кресел оказался небольшой столик, на который Джеймс с глухим стуком поставил принесённую с собой бутылку. Тёмное стекло, сургучная печать.
- Загородный херес, - пояснил он, ловко откупоривая бутылку ножом. - Чарльз клялся, что он лечит от утренней хандры и излишней гордости. Будешь?
- Только если вы разделите со мной это лекарство, - я приняла из его рук пузатый бокал.
Мы пили молча. Херес оказался тягучим, сладким и обжигающе крепким. С каждым глотком я чувствовала, как внутри расслабляется тугая пружина, державшая меня в напряжении весь последний год. Градус алкоголя смешивался с его присутствием, создавая в павильоне душную, почти осязаемую атмосферу.
- Фредерик вчера устроил мне допрос в карете, - вдруг тихо призналась я, глядя на янтарную жидкость в своём бокале. - Спрашивал, есть ли кто-то в моём сердце. Он видел нас на крокете, Джеймс. Он не глуп.
Джеймс поставил свой бокал и внимательно посмотрел на меня, подперев подбородок рукой.
- И что же ты ответила своему бдительному брату?
- Сказала, что моё сердце не так-то просто завоевать.
- Лгунья, - мягко, почти ласково произнёс Джеймс. Его голос стал тише, глубже. - Ты защищаешь своё сердце так, словно это военная крепость, Ари. Но вчера в саду, у фонтана... когда ты смотрела на меня, там не было стен. Была только ты. Почему ты так отчаянно боишься признать очевидное?
Я сделала ещё один крупный глоток, чувствуя, как хмель бьёт в голову шальной смелостью. Я посмотрела в его тёмные глаза. В них больше не было издевки. Только пугающая, раздевающая душу честность.
- Потому что признать это - значит проиграть, - выдохнула я, и мой голос впервые прозвучал так беззащитно. - Позволить тебе победить в этой нашей затянувшейся дуэли. Ты ведь этого хотел с самой первой встречи в Лондоне? Поставить гордую леди д'Эрвиль на колени?
Джеймс резко подался вперёд, перехватывая мою ладонь. Его пальцы были горячими, сухими и сильными.
- К чёрту дуэли, Ари. К чёрту победы, - хрипло выдохнул он, глядя на меня в упор. - Я привез тебе целую библиотеку не для того, чтобы выиграть раунд. Я сделал это, потому что схожу с ума, когда ты грустишь. Я держу это чёртово обещание не трогать тебя, хотя каждую ночь вижу во сне, как срываю с тебя это изумрудное платье. Если это победа, то я самый жалкий проигравший в Уилтшире.
Моё сердце совершило дикий кульбит. В голове звенело от хереса и от его признания. Маски были сорваны. Броня рассыпалась в прах. В моей голове больше не было стыда, условностей света или страха перед Фредериком. Осталось только одно, ясное и осязаемое желание: я хочу этого мужчину. Прямо сейчас. Без условий и недомолвок.
Я медленно поднялась со своего кресла. Моя рука выскользнула из его пальцев, но лишь для того, чтобы через секунду...
Сделать шаг вперёд.
И прежде чем Джеймс успел хотя бы вдохнуть, я опустилась прямо к нему на колени, шурша юбками платья.
Его сильный корпус в ту же секунду превратился в камень. Я физически ощутила, как напрягся каждый мускул под его тонкой рубашкой. Он замер, боясь даже дышать, словно перед ним была дикая кошка, которая может сбежать от любого шороха. Его руки повисли в воздухе у моей талии, не смея коснуться кожи.
- Ариадна... - глухо, с трудом выдавил он из пересохшего горла. - Что ты...
- Тихо, - прошептала я, бережно укладывая свои ладони ему на плечи и чувствуя, как под ними перекатываются тугие жгуты мышц. Я пьяно, но абсолютно осознанно улыбнулась ему в самые губы. - Просто молчи, Голдберг. Из-за тебя в моей голове слишком много шума.
Джеймс затаил дыхание, послушно замолкнув, но его горящий взгляд продолжал прожигать меня насквозь.
Я подалась чуть ближе, так, что наше дыхание смешалось, и принялась медленно, заворожённо разглядывать его лицо. Херес подарил мне шальную смелость, и я наконец-то позволила себе то, чего лишала долгие месяцы в Лондоне. Моя ладонь робко скользнула вверх, и кончики пальцев зарылись в его густые, непослушные тёмно-коричневые волосы, которые всегда казались мне шёлком на вид.
Я опустила взгляд ниже, изучая излом его бровей и эти невероятно длинные, густые ресницы, которые сейчас подрагивали от сдерживаемого напряжения. Его глаза... в полумраке павильона они казались бездонными омутами, в которых плясали опасные золотистые искры. Мой палец невесомо, словно боясь спугнуть момент, очертил прямую, хищную линию его носа. Каждая черта его лица была высечена с какой-то безупречной, суровой мужской грацией.
И, наконец, я остановилась на его губах.
Очерченные, твёрдые, сейчас они были плотно сжаты. Я смотрела на них, и в голове зашумело ещё сильнее. Все мысли испарились, уступая место одной-единственной, оглушительной потребности: я до безумия, до дрожи в коленях хотела узнать, какова на вкус эта показная сдержанность грозного герцога Голдберга.
И только когда эта мысль окончательно затопила мой разум, я закрыла глаза и подалась вперёд.
Первый настоящий поцелуй. Робкий, короткий. Просто касание губ к губам. Я отстранилась на миллиметр, шумно выдохнув, и снова потянулась к нему. На этот раз дольше. Я мягко сминала его губы, пробуя их на вкус, хмелея от его близости сильнее, чем от вина.
Джеймс тяжело застонал и вдруг упёрся ладонями в мои плечи, мягко, но настойчиво пытаясь отстранить меня.
- Ари, стой... Ты пьяна. Ты не понимаешь, что делаешь. Ты пожалеешь об этом утром.
Я остановила его одним лишь взглядом. Мои зелёные глаза смотрели на него в упор, абсолютно трезвые в своём желании.
- Я вполне осознаю всё, что сейчас происходит, Джеймс, - отчеканила я.
Он открыл рот, собираясь снова возразить своей дурацкой мужской благородности, но я не дала ему договорить. Я подалась вперёд и поцеловала его снова - грубо, отчаянно, просто чтобы заткнуть.
И вот тут Джеймса прорвало.
Его сдерживаемая до этого плотина рухнула с оглушительным треском. Издав глухой, первобытный рык, он намертво вцепился пальцами в мою талию, практически вдавливая меня в своё тело. Его поцелуй стал неистовым, глубоким, головокружительным. Он перехватил инициативу, требуя всё, что я так долго скрывала за своей маской, сминая мои губы и вплетая язык с такой бешеной страстью, что у меня окончательно ушла земля из-под ног.
В старом павильоне больше не было правил. Были только мы.