15. Ариадна
В лондонском поместье отчётливо ощущалась суета скорых сборов. Слуги неумолимо паковали сундуки со всем необходимым, готовясь к нашему скорому переезду в Уилтшир.
Перед самым отъездом Чарльз Голдберг нанёс официальный визит в дом моей дорогой подруги. Его целью было попросить у её отца - виконта Бланша - высочайшего разрешения навещать Кэт в их загородном имении. Из-за строгого траура Чарльз не спешил просить её руки, но в этой спешке и не было нужды: его красивые, благородные ухаживания и без слов красноречиво говорили о серьёзности намерений. Получив долгожданное благословение от будущего тестя, Чарльз тепло попрощался с Катериной, после чего она тут же примчалась ко мне, чтобы взахлёб поведать о случившемся.
Выпив чаю напоследок, я искренне поздравила подругу. Мы попрощались, ведь семья Кэт отправлялась в путь на день раньше нас.
Но и наше семейство не стало задерживаться - уже вскоре наш тяжёлый дорожный экипаж тронулся с места. Дорога до Уилтшира была долгой и утомительной, но ничто не могло омрачить моего прекрасного настроения. Я отчаянно скучала по нашей родной усадьбе, по её живой тишине и дикой загородной природе. За окном кареты сменяли друг друга изумрудные холмы, бесчисленные цветочные поля, чистые реки и вековые леса. На контрасте с душным, громыхающим Лондоном здесь царило абсолютное умиротворение.
После многочасовой тряски по разбитым дорогам и удушливого столичного смога наш загородный особняк показался мне настоящим земным раем. Едва экипаж миновал кованые ворота, вся суета Сезона осталась позади. Дорога плавно петляла сквозь бескрайний пейзажный парк, где в косых лучах предзакатного солнца мирно паслись олени. Наконец на вершине холма показался и сам дом. Сложенный из тёплого золотистого камня, с безупречно симметричным классическим фасадом и величественным портиком, он дышал покоем. В этот предвечерний час его высокие окна горели мягким янтарным светом, словно особняк искренне радовался возвращению своих хозяев.
Тяжёлые дубовые двери гостеприимно распахнулись, и нас встретил прохладный воздух просторного вестибюля с высокими мраморными колоннами. Здесь не было и следа лондонской тесноты. Величие нашего древнего рода читалось в каждой детали: в широкой парадной лестнице, уходящей вверх, в мерном, успокаивающем шелесте маятника старинных напольных часов, в тонком аромате свежесрезанных роз из собственного сада. Этот чистый запах мгновенно вытеснил въевшийся в шелка моих платьев удушливый дух бальных зал и уличной копоти. Слуги приветствовали нас почтительными поклонами; здесь всё шло своим вековым, размеренным и заведённым чередом.
Я была по-настоящему счастлива вернуться под крышу дома, где родилась и где прошло моё безмятежное детство.
Первые дни в усадьбе пролетели незаметно: я много читала, гуляла в тенистых аллеях сада и занималась верховой ездой. Но стоило календарной неделе перевалить за вторую половину, как моё глупое, упрямое сердце предательски затосковало по высокомерному индюку, который так любил строчить мне свои дерзкие письма.
Интересно, где он сейчас? Всё ещё в Мейфэре? Или уехал в своё родовое гнездо?..
Впрочем, не моё дело! Ему предстоит отбывать свой двухлетний траур по супруге, так что он наверняка остался в опустевшем городе, вдали от чужих глаз.
- О чём задумалась, Ари? - вдруг раздался тихий голос над самым ухом.
Я едва заметно вздрогнула и обернулась к брату. Фредерик присел рядом за мой столик и устремил задумчивый взгляд на те же золотисто-жёлтые рудбекии в вазе, которые только что гипнотизировала я.
- Да так, ни о чём важном... - тихо отозвалась я, пытаясь отогнать образ темноволосого герцога.
- Мама очень любила эти цветы, - едва слышно прошептал Фредерик.
- Да, - тоскливо улыбнулась я, чувствуя, как сжимается грудь. - Она всегда говорила, что если у вас с Эмилией родится дочь, вы должны назвать её в честь этих цветов.
Брат горько, едва заметно улыбнулся. Я увидела, как его глаза подозрительно заблестели, из-за чего и мои собственные ресницы мгновенно намокли. Чтобы скрыть слабость, я поспешно промокнула уголки глаз кружевной салфеткой.
Фредерик и Эмилия уже очень давно и безуспешно пытались завести детей, и это тайное горе глубоко угнетало их обоих. Я часто видела, с какой щемящей тоской они смотрят на чужих малышей во время редких визитов и как сильно мечтают о собственном продолжении рода. Но, увы, Господь решил испытать их брак этим тяжёлым, безмолвным испытанием.
- Брат, пожалуй, я пойду покатаюсь на Сирене, - сказала я, поднимаясь и оправляя пышную амазонку.
- Хорошо, Ари. Только будь осторожна, не уезжай слишком далеко.
- Конечно.
Фредерик даже не шевельнулся, так и оставшись сидеть у стола и тоскливо смотреть на цветы. Моё сердце до боли сжалось от жалости к нему.
Я поспешила в конюшню, где без труда отыскала свою белоснежную любимицу Сирену, которую три года назад отец подарил мне ещё совсем тонконогим жеребёнком. Погладив её по мягкой шелковистой гриве, я негромко спросила:
- Ну что, девочка, готова к долгой прогулке?
Сирена звонко постучала копытом по деревянному настилу и тихо заржала в знак согласия. Я рассмеялась, наградив её кусочком сахара. Вскоре мы уже летели галопом далеко к дальней границе нашего поместья, туда, где неспешно протекала река. Мне до умопомрачения хотелось побыть наедине с собственной душой, в абсолютной тишине природы. Этот пейзаж живо воскрешал в памяти детство, когда я, не слушая упрёков гувернанток, сбегала из родительского дома и часами бродила по бескрайним уилтширским полям. Тогда у меня ещё не было собственной лошади, но это ничуть не мешало мне тайно уводить из стойла жеребца брата и скрываться в лучах заката. Правда, потом мне знатно доставалось за эти самовольные выходки, но я ни о чём не жалела.
Остановившись у самой кромки воды, я спрыгнула с седла и отпустила Сирену пастись на сочной траве. Сама же, поддавшись секундному порыву, сняла обувь и устроилась на мягком берегу под тенью раскидистого дерева, опустив уставшие ступни в тёплую воду. Начало августа выдалось куда более жарким и знойным, чем июль. В такие часы благопристойные люди предпочитали спасаться от духоты в прохладе своих гостиных, так что берег был абсолютно безлюден.
Внезапно ко мне подлетела крупная бабочка и доверчиво опустилась на кончик моего вытянутого пальца. Я мягко улыбнулась и, склонив голову к плечу, принялась заворожённо наблюдать за ней. Грация её крыльев с насыщенно-голубыми, почти светящимися узорами завораживала. Но мгновение спустя она резко сорвалась с места и взмыла вверх.
Только тогда до моего слуха донёсся отчетливый, размеренный стук копыт.
Вздрогнув, я обернулась, ожидая увидеть местного лесничего или кого-то из слуг Фредерика, отправленных на мои поиски. Но из густой тени вековых деревьев на противоположном берегу реки медленно выехал огромный, как сама ночь, вороной конь. На нём восседал мужчина в строгом чёрном рединготе.
Дыхание перехватило. Сердце с размаху ударилось о рёбра и замерло, когда всадник направил коня вброд, пересекая мелководье. Я не верила собственным глазам, решив, что загородное солнце окончательно свело меня с ума и породило мираж. Это был он.
Джеймс Голдберг.
Герцог уверенно спешился на моём берегу и неторопливым, хищным шагом направился прямо ко мне. На его лице играла всё та же невыносимая, ироничная и до боли знакомая улыбка, которую я так часто видела в своих мыслях.
- Я ведь предупреждал вас в парке, Ариадна, что больше не приму ни одного вашего «нет»? - лукаво, с бархатной усмешкой напомнил он, останавливаясь в паре шагов от меня. - Что ж, рад видеть, что вы столь послушны. И выбрали для своих уединённых прогулок именно мои лесные границы.