14. Джеймс
Прошло три дня. Идея Чарльза устроить утренний променад в Риджентс-парке поначалу показалась мне сомнительной, но удушливая июльская жара, повисшая над Лондоном, не оставляла выбора. Свет выезжал на прогулки на рассвете, пока солнце не раскалило мостовые.
Я приказал оседлать Ворона. Траур запрещал мне посещать светские рауты, но никто не мог запретить герцогу Голдбергу совершать верховые прогулки в общественном парке. Тем более, если Чарльз так удачно «проговорился», что леди Катерина и её подруга сегодня будут гулять у розовых аллей.
В Риджентс-парке пахло росой, влажной землёй и цветущим шиповником. Я издалека заметил их небольшую процессию. Чарльз, сияющий как начищенный полушкаф, шёл рядом с леди Бланш, а чуть позади, изящно держа кружевной зонтик от солнца, ступала Ариадна. На ней было закрытое платье цвета шалфея, и в этом утреннем тумане она казалась лесной нимфой, случайно забредшей в душный Вавилон.
Спешившись, я отдал поводья слуге и направился к ним. Чарльз и Катерина тут же завели свой привычный щебечущий диалог и, проявив поразительную для влюблённых тактичность, ушли по левой дорожке, якобы рассматривать редкий сорт лилий.
Мы с Ариадной остались одни под сенью вековых дубов.
Я молча пристроился слева от неё, подстроившись под её неторопливый шаг. Заложив руки за спину, я заговорил первым:
- Рад видеть, что вы в добром здравии, леди Ариадна. Судя по вашей последней записке, у вас прекрасное настроение. И отменное чувство юмора.
Она не вздрогнула. Лишь слегка повернула голову, и под полями её модной шляпки блеснули те самые пронзительные глаза. На её губах блуждала едва заметная, торжествующая усмешка.
- Ваша Светлость, - она сделала едва уловимый, грациозный кивок. - Я лишь проявила честность, о которой вы умоляли в своём письме. Вы написали, что я разбила вам сердце, я призналась, что приложила к этому усилия. Разве не этого требуют правила нашей... переписки?
- Вы жестокая женщина, миледи, - я остановился, вынуждая и её замереть.
Я сделал шаг вперёд, намеренно нарушая ту невидимую границу, которую она провела между нами в саду принца. Я помнил её наказ: «никогда больше не смейте ко мне прикасаться». Я не касался. Мои руки оставались за спиной. Но я встал так близко, что чувствовал тонкий шлейф её духов - лаванда и сухие травы. Моя тень, рождённая высоким ростом и траурным чёрным сюртуком, полностью накрыла её хрупкую фигуру.
- Вы заставили меня три недели сходить с ума в пустом доме, - тихо, понизив голос до интимного рокота, произнёс я, глядя прямо в её глаза. - Вы заставили меня сомневаться в собственной вменяемости. А потом прислали этот... чернильный рисунок. Знаете, что я хотел сделать, когда увидел эту улыбку на бумаге?
Ариадна слегка побледнела, её кадык дрогнул, выдавая волнение, но взгляд остался прямым и дерзким. Гордая д'Эрвиль не умела трусить.
- И что же, милорд? Приказать своим слугам сжечь моё письмо?
- Нет, - я усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается забытое, горячее тепло. - Я хотел немедленно приехать к вашему дому, вызвать Фредерика на дуэль, забрать вас и заставить улыбнуться точно так же. Но уже по-настоящему. И для меня одного.
На секунду в парке повисла звенящая тишина. Я видел, как часто задышала её грудь, как дрогнули ресницы. В этих зелёных глазах больше не было прежнего отвращения. О, нет. Там бушевало то же пламя, что жгло и меня - смятение, вспыхнувший интерес и... лояльность, которую она так упорно пыталась скрыть за своими отказами. Её тело снова выдавало её: она не сделала шаг назад. Она осталась стоять в моей тени.
- Вы неисправимы, Джеймс, - впервые негромко назвала она меня по имени, и это прозвучало как самый изысканный комплимент. - Ваш траур должен настраивать вас на смирение, а вы продолжаете говорить дерзости.
- Смирение - удел слабых, Ариадна. А я слишком долго был заперт в клетке, чтобы теперь притворяться святым, - я сделал полшага назад, возвращая ей пространство для вдоха, замечая, как Чарльз и Катерина уже возвращаются с круга. - Сезон заканчивается. Скоро вы уедете. Но знайте: я не приму больше ни одного вашего «нет».
Она перехватила поудобнее ручку зонтика, её губы снова тронула та самая, сводящая меня с ума улыбка с её рисунка.
- Посмотрим, милорд. Загородный воздух делает меня ещё более упрямой.
Когда Чарльз и Катерина подошли к нам, мы с Ариадной уже обменивались дежурными, безупречно вежливыми светскими фразами, словно между нами не было этого секундного, обжигающего признания. Но я уезжал из парка с чётким осознанием: эта крепость не просто пала. Она открыла мне свои ворота, хоть и делала вид, что всё ещё держит оборону.
Попрощавшись с дамами, мы с Чарльзом направились к лошадям. Брат всю дорогу до поместья победно косился на меня, явно довольный своей ролью великого заговорщика, но я молчал. Внутри меня всё ещё вибрировал её тихий, сорвавшийся голос. Джеймс. Она впервые назвала меня по имени, отринув этот холодный, выверенный светский щит из «милордов» и «Ваших Светлостей». В её устах оно прозвучало не как дань фамильярности, а как тайное признание.
В этот день я впервые за долгое время засыпал с чувством, что полностью контролирую доску, на которой мы разыгрывали нашу партию.
Однако Лондонский Сезон неумолимо катился к закату. Уже через неделю столица опустела: аристократия спешно упаковывала чемоданы, спасаясь от городской пыли и духоты в своих загородных поместьях. Леди д'Эрвиль вместе с Катериной тоже покинули город, уехав в Уилтшир.
Они думали, что загородная глушь и мили разделяющего нас расстояния подарят им передышку. Они забыли, что хищник никогда не теряет след, если добыча сама вложила в его руку ключ от своих ворот.
Оставив Чарльза присматривать за делами в столице, я приказал собрать мои дорожные сундуки. Пришло время нанести визит моим южным землям. По чистой случайности, граничащей с моим личным капризом, дорога туда пролегала аккурат мимо поместья д'Эрвиль.
Игра перемещалась на новое поле. И на этот раз, леди Ариадна, прятаться за короткими письмами у вас не выйдет.