12. Ариадна
Прошло несколько недель с кончины леди Элеоноры, но в моей жизни практически ничего не изменилось. Джеймс Голдберг продолжал держать строгий траур, надёжно скрывшись от посторонних глаз за высокими каменными стенами своего особняка. Я же оставалась в четырёх стенах собственного дома и к великому своему стыду всё чаще ловила себя на мысли, что отчаянно скучаю по нашим чернильным дуэлям. Моя хвалёная гордость оказалась далеко не такой всесильной и монолитной, раз дала глубокие трещины по первому же зову тоскующего сердца.
Тем не менее, у моей дорогой Катерины дела обстояли куда интереснее и светлее. За это время Чарльз Голдберг успел буквально завалить её письмами, частыми визитами и скромными, но невероятно изящными подарками, всеми доступными способами демонстрируя свою пылкую заинтересованность. Кэт в свою очередь вела себя исключительно так, как ей и подобало: как безумно влюблённая, трепетная и счастливая девочка.
- Почитай-почитай! И вот это почитай! И это тоже, скорее! - искренне, по-девичьи пищала она, подсовывая мне послания Чарльза одно за другим.
Такой восторженной и сияющей я не видела свою подругу уже очень давно. Мою душу затапливала искренняя, чистая радость за её обретённое счастье. Чарльз, в отличие от своего угрюмого, холодного старшего брата, действительно умел красиво и благородно ухаживать... и говорить. Он писал так искренне, трепетно и невинно, что мне с первого взгляда стало ясно: эти двое созданы друг для друга. Они были поразительно похожи в своей душевной чистоте и доброте. Глядя на них, я уже знала наперёд: эту пару совершенно точно ждал счастливый финал.
После целой стопки писем, испещрённых витиеватыми комплиментами и планами на оставшийся месяц лондонского Сезона, Кэт с загадочной улыбкой вручила мне последний листок. На нём не было обычного приветствия - лишь поэтические строчки, выведенные аккуратным почерком.
Развернув плотную бумагу, я зачитала вслух:
В ту ночь, когда под сенью бальной залы
Нам довелось увидеться не раз,
Глаза, что адулярами сверкали,
Навек меня приковали к Вам в тот час.
С тех пор сплелись в одно недели, дни ли -
Я в мыслях согревал Ваш хрупкий лик.
Вокруг меня другие лица плыли,
Но я искал лишь Ваш единый миг.
Листы бумаг, что Вы мне посылали,
У сердца трепетно и бережно храню,
С надеждой тайной: верю, день настанет,
Когда я вслух скажу, как Вас люблю.
- О. Мой. Бог! - выдохнула я и принялась восторженно визжать.
Кэтрин тут же подхватила мой крик, и мы принялись прыгать на кушетке. Со стороны это зрелище наверняка выглядело невероятно комично для степенного аристократического дома. На наши оглушительные визги в комнату испуганно влетела Эмилия.
- Что здесь стряслось? - в ужасе округлила глаза она, переводя взгляд с одной полубезумной девицы на другую. - Почему вы так кричите? Были плохие вести?
- Прочти! Ну же, прочти! - потребовали мы в унисон, и я насильно вложила стихотворение в её ладонь.
Эмилия знала абсолютно обо всём, что происходило в наших сердцах, потому что чужие любовные тайны увлекали её куда сильнее собственных. Она была неисправимым, безнадёжным романтиком и всегда с особым трепетом и живейшим интересом изучала послания от наших ухажёров.
Эмилия углубилась в чтение. О том, что она добралась до финальных строк, я догадалась по её незамедлительному, оглушительному визгу, который гармонично дополнил наш дуэт.
Мы посмотрели друг на друга и дружно залились весёлым смехом, падая на шёлковые подушки.
- Мы ведём себя как сумасшедшие, - я смахнула с уголков глаз слёзы, выступившие от безудержного смеха.
- Словно никогда в жизни не получали писем с любовными признаниями, - шутливо выдохнула Эмилия, обмахиваясь листком как веером.
И это была чистая правда. До своего замужества с моим братом Эмилия получала сотни подобных посланий от светских кавалеров.
- Мы-то, может, и получаем... - с благоговейным придыханием отозвалась Кэти, внезапно смутившись под нашими взглядами. - Но этот мужчина нравится мне уже очень-очень давно. И теперь я наконец точно знаю, что я тоже ему неравнодушна.
- Всего лишь «нравится»? - лукаво переглянулись мы с Эми, синхронно приподнимая брови.
- Ой, ну вы и сами прекрасно знаете ответ на этот вопрос! - шутливо отмахнулась от нас подруга, мгновенно порозовев до самых кончиков ушей.
Следующие несколько часов пролетели незаметно за душевными разговорами, распитием ароматного чая и дегустацией новых изысканных десертов, которые приготовила наша кухарка. К вечеру Кэтрин покинула наш дом, а Эмилия ушла заниматься бесконечными делами поместья, ведь статус герцогини накладывал на неё строгие обязанности.
И я снова осталась совершенно одна.
Привычно устроившись на широком подоконнике, я задумчиво наблюдала за луной, медленно поднимающейся в темнеющее небо. Отчего-то в этот раз моя тоска лишь усилилась, хотя обычно холодный лунный свет действовал на меня исцеляюще. Взгляд против воли скользнул к закрытому деревянному бюро. Воспоминания о тех неделях, что мы провели с Джеймсом в упорной словесной борьбе, нахлынули с новой, неистовой силой. Желала ли я, чтобы всё это продолжилось? Желала ли чего-то большего, чем просто обмениваться колкостями на бумаге? Ответ был слишком очевиден, чтобы произносить его вслух. Но шёлковый кокон стыда окутывал меня с ещё большей силой, чем тоска по нашей переписке. Мне всё ещё казалось, будто я совершаю нечто глубоко неправильное, греховное.
Мои тяжёлые мысли были прерваны неожиданным, тихим стуком в дверь.
- Войдите, - отозвалась я, поспешно поднимаясь с подоконника и оправляя домашнее платье.
На пороге появилась Майя. В её руке белел конверт, и моё сердце в груди вдруг болезненно пропустило удар.
- Это... - голос подвёл меня, превратившись в сиплый шёпот.
- От Его Светлости, госпожа, - так же тихо выдохнула Майя, заговорщически блеснув глазами. - Если вам что-то понадобится, я всегда рядом, леди Ариадна.
Почтительно передав мне послание, служанка поспешила незаметно выскользнуть из покоев.
Я взглянула на пустой конверт. На нём, как и всегда, не было подписи или фамильного вензеля, но что-то в его лаконичном виде всё же неуловимо изменилось. На этот раз плотная бумага была простой, без роскошного герцогского тиснения, а чернила - матово-чёрными, словно сама скорбь его опустевшего дома въелась в строки.
Дрожащими пальцами я сломала сургуч и развернула письмо. Придвинув настольную свечу ближе, я вчиталась в его размашистый, резкий, летящий почерк:
«Тишина в этом доме стала невыносимой, Ариадна.
Занавешенные чёрным крепом зеркала отражают лишь пустоту, а стены, кажется, до сих пор хранят удушливый запах ладана и угасания. Весь свет искренне считает, что я заперся в четырёх стенах ради глубокой скорби по ушедшей супруге. Но правда, которую я могу доверить лишь вам, заключается в другом: я заперся здесь, чтобы окончательно не сойти с ума от собственного удушающего чувства вины.
Я пишу вам сейчас не как герцог Голдберг и даже не как ваш прежний чернильный соперник. Я пишу как человек, который впервые за долгие годы дышит без сковывавших его железных оков, но этот обретённый воздух слишком горько пахнет пеплом. Ваша короткая записка... она стала единственным живым, честным словом среди тысяч лицемерных и фальшивых соболезнований, которые мне приносят. Спасибо вам за то, что не стали лгать и притворяться. Вы - единственная в этом городе, кто знает, какой именно ад я оставил позади.
Я прекрасно помню вашу пощёчину. Я заслужил её, и, возможно, даже большее наказание. Мой поступок в лабиринте сада был чистой воды безумием, но я не стану лгать вам, будто раскаиваюсь в нём. Моё тело и разум до сих пор отчётливо помнят отчаянное тепло ваших губ, и это запретное воспоминание - единственное, что удерживает меня от падения во тьму в эти бесконечные, серые траурные дни.
Лондонский Сезон неумолимо близится к концу, и совсем скоро вы покинете город, уехав в загородное поместье. Нарушу ли я правила приличия, если покорно попрошу вас не сжигать этот мост между нами? Позвольте мне писать вам. Не ради пустых колкостей и не ради светской забавы. Позвольте мне просто знать, что на другом конце этой тонкой чернильной нити всё ещё есть вы - моя гордая, неприступная Ариадна.
Остаюсь в ожидании вашего приговора,
Джеймс.»
Строчки на мгновение расплылись перед моими глазами. Сердце в груди стучало так оглушительно и часто, что, казалось, его стук был отчётливо слышен в тишине пустой комнаты. Стыд, который так мучительно душил меня весь сегодняшний вечер, внезапно отступил, оставляя место какому-то дикому, сладкому торжеству и щемящей, неизведанной ранее нежности.
Он всё помнил. Он не искал жалких оправданий. И он буквально умолял меня не обрывать эту невидимую связь.
Опустив письмо на колени, я медленно повернулась к бюро и решительно открыла ящик с чистой гербовой бумагой. Моя непреклонная гордость окончательно капитулировала перед этой лавиной искренности. Я собиралась написать ему ответ.