11. Ариадна
Леди Элеонора Голдберг скончалась через три дня после королевского бала.
Весть о кончине герцогини облетела Лондон со скоростью степного пожара. Свет, ещё недавно восхищавшийся её «ангельской чахоточной бледностью» в кулуарах дворца, мгновенно облачился в глубокий траур. Чёрные кареты потянулись к особняку Голдбергов, а витрины модных модисток заполонили траурные шляпки, чёрный шёлк и бомбазин.
Все эти три дня я не находила себе места. Я мерила шагами свою комнату от окна к двери, чувствуя, как внутри меня выжигает всё живое одно-единственное, удушающее чувство. Вина.
Она навалилась на меня чугунной плитой. Стоило мне закрыть глаза, как я возвращалась в тот злополучный лабиринт. Лунный свет, хриплое дыхание Джеймса, его пальцы на моей щеке... и поцелуй. Наглый, отчаянный, запретный поцелуй мужчины, чья жена в тот самый момент угасала в душном зале.
- Ты чудовище, Ариадна, - шептала я своему отражению в зеркале, сжимая кулаки до белизны суставов. - Какая же ты дрянь...
Я пыталась защищаться от самой себя. Пыталась найти оправдания, которые облегчили бы эту пытку. «Это был мой первый поцелуй! - лихорадочно думала я, хватаясь за эту мысль, как утопающий за соломинку. - Я просто оцепенела. Я никогда в жизни не оказывалась в такой близости с мужчиной, меня сковал шок, я не сообразила, как среагировать сразу!»
Но внутренний голос - безжалостный и честный - тут же разбивал эту защиту вдребезги: «А сон тебе приснился тоже от переполнявшего шока?».
Я закрыла лицо руками, чувствуя, как щёки горят от жгучего, невыносимого стыда. Самым страшным, самым постыдным во всём этом было признание, которое я наконец вытащила из глубин своей души. К собственному ужасу, мне понравился этот поцелуй. Мне понравился терпкий запах дорогого табака, камфоры и лаванды, исходивший от него. Понравилась та дикая, первобытная искренность, с которой он сжимал мою талию, словно тонул. Это было неправильно, греховно и цинично, но моё тело предало меня. И эта пощёчина, которую я ему влепила, была на самом деле пощёчиной моему собственному вспыхнувшему желанию.
Когда на четвёртый день Фредерик за завтраком мрачно объявил, что сегодня в полдень мы обязаны прибыть на заупокойную службу и траурный приём в дом Голдбергов, у меня перехватило дыхание.
- Вы обязаны выразить почтение Его Светлости, девочки, - строго сказал брат, переводя взгляд с меня на Эмилию. - Семья Голдберг - столпы этого города. Наше отсутствие свет сочтёт оскорблением.
У себя в покоях, перед тем как облачиться в глухое чёрное платье, я долго стояла перед бюро. Взяв в руки перо, я замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Могла ли я промолчать?
Конечно могла. Более того, после случившегося это был бы самый разумный исход. Но... зная, что все эти люди будут соболезновать его утрате так, словно он действительно любил и уважал покойную герцогиню, я просто не имела права молчать. Мне отчаянно хотелось высказать всё, что я думаю.
На небольшом листке бумаги с чёрной каймой я быстрыми, слегка дрожащими буквами вывела всего несколько строчки:
«Я не стану утомлять вас пустыми светскими соболезнованиями, милорд. Но я молюсь о том, чтобы небо даровало покой ушедшей леди Элеоноре, а вам - принесло долгожданное избавление от той темноты и чувства вины, о которых вы писали. Да пребудет с вами стойкость.
А.»
Никакого яда. Никаких шпилек. Только сухая, но пронзительно искренняя поддержка человека, который заглянул в его личный ад.
Я запечатала записку и велела Майе передать её слугам Голдбергов вместе с визитной карточкой Фредерика.
В особняке Голдбергов пахло воском, ладаном и смертью. Все зеркала были занавешены чёрным крепом, окна зашторены, отчего огромные залы тонули в гнетущем полумраке. Гости передвигались бесшумно, словно призраки, шёпот сливался в единый глухой гул.
Мы с Кэтрин и Эмилией шли чуть позади Фредерика. Мои ладони в чёрных кружевных перчатках ледяными узлами сжимали подол юбки.
Джеймс стоял в центре главного зала, принимая соболезнования. Рядом с ним находился Чарльз, бледный и собранный. Сам герцог казался изваянием из тёмного мрамора. Чёрный строгий сюртук, идеально уложенные волосы, прямая спина... но его лицо было абсолютно осунувшимся, а под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел человеком, который не спал несколько суток.
Когда наша небольшая группа приблизилась к нему, Фредерик сделал шаг вперёд и крепко, по-мужски пожал Джеймсу руку.
- Мои глубочайшие соболезнования, Джеймс, - негромко, со всей искренностью произнёс мой брат. - Это невосполнимая утрата для всего Лондона. Если моему дому или мне лично нужно что-то сделать для тебя в эти дни - только скажи.
- Благодарю тебя, Фредерик. Твоя поддержка много значит для меня, - голос Джеймса прозвучал непривычно глухо, лишённый своей извечной бархатистой иронии.
Затем Эмилия выступила вперёд, тихо прошептав слова сочувствия, и, наконец, пришёл мой черёд.
Я сделала медленный, безупречный по этикету траурный реверанс, плавно опуская глаза в пол, а затем подняла голову. Наши взгляды встретились.
Внутри меня всё замерло. Я ждала увидеть в его глазах торжество, затаённую страсть после того поцелуя или, наоборот, холодную злость за мою пощёчину. Но там не было ничего из этого.
Лесные глаза Джеймса смотрели на меня с невыносимой, выстраданной благодарностью. Он едва заметно, почти неощутимо для окружающих кивнул мне, и я поняла, что он получил мою записку. Он услышал меня.
- Ваша Светлость, - мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, маска светского приличия сидела на мне как влитая. - Позвольте выразить моё сочувствие вашему горю. Смерть леди Элеоноры - великая печаль. Да пребудет с вами стойкость в этот мрачный час.
Джеймс смотрел на меня, не мигая. Его кадык судорожно дернулся, словно слова давались ему с трудом. Он вел себя абсолютно обычно, как подобает безутешному вдовцу, разговаривающему с сестрой друга, но это спокойствие было обманчивым.
- Благодарю вас, мисс Ариадна, - тихо, с безупречной вежливостью ответил он, слегка склонив голову. - Ваше сочувствие... утешает меня сильнее, чем вы можете себе представить.
Мы перекинулись этими дежурными, леденящими фразами, словно между нами никогда не было той безумной ночи в саду принца, словно я не била его по лицу, а он не сжимал меня в объятиях. Всё выглядело чинно, благородно и правильно.
Фредерик увёл нас дальше, к другим гостям, но уходя, я кожей чувствовала его провожающий, тяжёлый взгляд. Он был свободен от оков своего фиктивного брака, но эта свобода пахла пеплом. И я понимала, что когда траурные свечи догорят, наша дуэль возобновится. Но играть мы будем уже по совершенно другим правилам.