9. Ариадна
Лондонское солнце сегодня на удивление пробилось сквозь вечную завесу тумана, и я решительно покинула стены особняка. Последние две недели, запертая в четырех стенах под негласным надзором Фредерика, я чувствовала себя узницей. Моя голова шла кругом от бесконечной, лихорадочной переписки с Джеймсом Голдбергом. Эта игра в чернилах, поначалу казавшаяся забавным азартом, начала утомлять и пугать меня своей двусмысленностью. Мне до смерти захотелось отвлечься от этого напыщенного лорда и просто побыть обычной девятнадцатилетней девушкой.
Именно поэтому утренний визит Кэтрин стал для меня спасением. Семья её отца, виконта, на время сезона снимала прекрасный дом всего в паре кварталов от нас, у Гайд-парка, так что Кэт примчалась ко мне при первой же возможности, сгорая от любопытства.
Сейчас мы неспешно прогуливались по широкой тенистой аллее парка, в окружении других аристократических пар и шёлковых зонтиков. Кэтрин, шедшая под руку со мной, никак не могла унять лукавую улыбку. Перед выходом я совершила глупость - поддалась на её уговоры и показала последнее письмо герцога. С тем самым мрачным стихотворением.
- Я до сих пор не могу оправиться от шока, Ари, - негромко усмехнулась подруга, поправляя поля своей изящной шляпки. - Великий и ужасный Джеймс Голдберг, лондонский змей, который и доброго слова никому не скажет без издёвки, лично сочинил для тебя стих.
- И ты туда же, Кэт, - я устало вздохнула, глядя на ровно подстриженные газоны. - Ты действительно увидела в этих строчках повод для умиления?
- Просто... не знаю. Он совершенно не создает впечатления мужчины, умеющего рифмовать чувства, - Кэтрин заглянула мне в глаза. - Но отрицать очевидное глупо: он по-настоящему увлечён тобой. Настолько, что готов выставлять себя романтиком.
- Увлечён? - я иронично изогнула бровь. - Кэт, ты судишь по обёртке. Ты поняла это из наших колких, полных яда ответов друг другу? Мы ведём войну, а не пишем любовные записки.
Кэтрин остановилась у раскидистого столетнего дуба, на мгновение задумавшись, и её лицо приняло непривычно философское выражение.
- В этом-то и суть, дорогая моя. Мужчины вроде Голдберга пресыщены до тошноты. Им приелись сладкие улыбки дебютанток и доступность портовых девиц. Твой яд для него - как ледяная вода в пустыне. Твои колкости уязвляют его эго, заставляют его думать, искать слова, доказывать свою состоятельность. И то, что в ответ на твою холодность он прислал стих о своей темноте... Ари, он не просто увлечён. Он пытается защищаться от тебя.
Слова Кэтрин заставили меня на секунду замереть. Мы пошли дальше по дорожке, мимо старинных величественных зданий, обрамлявших парк. Некоторым из этих строений было больше века, их тёмный камень казался вечным на фоне суетливой толпы.
- Сегодня необычайно много народу, - заметила я, намеренно переводя тему, так как выводы Кэт слишком близко подобрались к моим собственным страхам.
Кэтрин открыла рот, чтобы ответить, но внезапно осеклась. Её пальцы судорожно сжали мой локоть, и подруга замерла как вкопанная.
- Что случилось, Кэт? Ты побледнела.
- Это случайно не... - прошептала она, со страхом и благоговением глядя на проезжую часть, где среди прочих экипажей медленно двигалась открытая роскошная карета с гербом Голдбергов.
Я проследила за её ужаснувшимся взглядом, и в ту же секунду всё внутри меня обледенело.
В карете сидел Джеймс. На нём был строгий чёрный сюртук, а в пальцах он сжимал шёлковый платок, пропитанный резким ароматом камфоры и лаванды - извечное средство викторианских аристократов, пытавшихся защититься от удушливого запаха чужой болезни. На коленях он бережно, но отстранённо удерживал руки женщины, сидевшей напротив. Я невольно впилась глазами в его спутницу, и у меня перехватило дыхание от острой, пронзительной жалости. Это была леди Элеонора - его супруга.
Светские сплетни не передавали и сотой доли того кошмара, что предстал передо мной. Женщина казалась прозрачным призраком: смертельно бледная, пугающе исхудавшая, от неё буквально остались лишь кожа да кости. Она слабо держалась за бортик экипажа, её глаза казались огромными ввалившимися впадинами на истощённом лице. Она выглядела так, словно доживала свои последние часы.
И в этот момент карета поравнялась с нами. Джеймс, до этого что-то тихо говоривший жене, поднял голову. Наши взгляды встретились.
Всего на долю секунды. Но в этой секундной вспышке я впервые увидела великого герцога Голдберга абсолютно обезоруженным. С его лица мгновенно слетела вся спесь, ирония и светский лоск. В его лесных глазах, всегда таких уверенных и хищных, промелькнула дикая, беспомощная растерянность. Он словно очнулся ото сна, пойманный с поличным. Карета не остановилась - лошади увлекли её дальше по мостовой, увозя эту мрачную процессию, но в воздухе между нами словно повис тяжёлый, удушливый дым.
На душе лёг огромный, грязный камень. Мне стало противно. Мерзко и тошно от самой себя.
Пока мы с ним играли в чернильную дуэль, обменивались изящными колкостями и тешили своё эго, в его доме происходила настоящая, страшная трагедия. Эта несчастная женщина угасала на глазах, а её муж тратил золото и время на тайные письма девятнадцатилетней девчонке. И пусть между ними не было любви, пусть их брак был фикцией - Элеонора оставалась его женой. И то, что я стала частью этого негласного предательства, ударило по моей гордости сильнее любой пощёчины.
- Это ведь была... - с трудом сглотнув ком в горле, выдавила я.
- Да, - тихо, сочувственно отозвалась Кэтрин, провожая экипаж взглядом. - Это леди Элеонора. Герцогиня Голдберг.
В груди свирепствовала настоящая буря из стыда, разочарования и глухого гнева. Я злилась на Джеймса, но ещё больше - на себя. Как я могла позволить втянуть себя в это?
- Чем именно она больна? - спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя пальцы внутри кружевных перчаток дрожали от негодования.
- Чахотка в последней стадии, - покачала головой Кэтрин. - Лекари говорят, это чудо, что она до сих пор дышит. Джеймс, должно быть, исполняет её какое-то желание, раз вывез в свет в таком состоянии.
Я горько усмехнулась про себя. Исполняет желание. А параллельно пишет стихи мне.
В ту же секунду я поняла кое-что важное для себя: наша игра, чем бы она ни была, окончена.