8. Ариадна
Ответ от герцога Голдберга прибыл лишь через три дня. Все эти дни в нашем доме тянулось обманчивое затишье, но внутри меня не утихала глухая злость. Я ждала, пойдёт ли этот напыщенный аристократ дальше своего первого извинения или его раскаяния хватило лишь на одну белую камелию.
Когда Майя безмолвно внесла в мои покои плотный конверт, я заставила себя неспешно допить чай, и лишь тогда сломала сургучную печать. Его слог изменился - раскаяние уступило место тонкой, едва уловимой иронии:
«Мисс д'Эрвиль.
Ваш удар на бумаге оказался столь же хлёстким, как и на паркете Розбери-холла. Признаю: я заслужил каждое ваше колкое слово. И всё же то, что вы оставили камелию себе, дарит мне дерзость надеяться, что я не окончательно проклят в ваших глазах.
Вы держите дистанцию с безупречным изяществом, Ариадна, - надеюсь, вы простите мне эту смелость называть вас по имени наедине с чернилами. Мы не виделись уже несколько дней, но бархатный шорох вашего бордового платья до сих пор преследует меня в тишине моего кабинета. Я не знаю, когда светские условности позволят нам встретиться вновь - вероятно, это случится лишь на грядущем балу в честь дня рождения Его Высочества принца Филиппа. До тех пор мы заперты в клетках своих обязанностей.
Расскажите мне о себе, Ариадна. Позвольте узнать, какая душа скрывается за этим прекрасным, но столь колючим фасадом. Обещаю быть честным в ответ, какими бы мрачными ни казались мои собственные признания.
С нетерпением жду вашего яда,
Джеймс».
Я раздражённо хмыкнула, отбрасывая письмо на бюро. Наглец. Он назвал меня по имени, словно мы были старыми друзьями, и так легко перевёл тему на светскую беседу. «Жду вашего яда»... Он думал, что заигрывает со скучающей дебютанткой, которая растает от пары туманных комплиментов?
«Ох, Ариадна... - мысленно предупредила я себя. - Этот человек - опасный игрок. Его цинизм никуда не делся, он просто сменил тактику на более изящную».
Но именно эта его самоуверенность пробудила во мне упрямый азарт. Мне захотелось доказать Его Светлости, что стены дома д'Эрвиль не так-то просто разрушить штурмом из красивых фраз.
С этого дня между нашими особняками завязалась невидимая, но напряжённая чернильная дуэль. Наша переписка затянулась на долгие две недели. Я отвечала ему редко - раз в четыре, а то и в пять дней, намеренно заставляя его ждать и взвешивая каждое слово. Джеймс, к моему удивлению, терпеливо принимал эти правила игры. Майя тайно забирала письма у маленькой Мэри у наших ворот, и, судя по её довольному виду, герцог продолжал щедро платить девчушке за её молчание.
В письмах мы вели тонкую войну умов. Он пытался прощупать мои слабые места, расспрашивал о вкусах, а я выстраивала глухую оборону, отвечая со сдержанной колкостью.
«...Вы желаете знать, какие книги я читаю, милорд? - писала я ему. - Боюсь, мои предпочтения покажутся вам слишком живыми для того мёртвого мира, в котором вы привыкли вращаться. Я зачитываюсь Шекспиром и Пушкиным. В их трагедиях люди по крайней мере имеют смелость отвечать за свои поступки, а не прячутся за масками цинизма, как это принято в Лондоне».
«...В вас слишком много огня для блёклого Лондона, Ариадна, - парировал он в следующем послании. - Вы ищете в мужчинах подлинный романтизм? Что ж, ваш брат Фредерик, как мне известно, когда-то писал герцогине стихи. Возможно, вы ждёте от меня того же? Но я разучился слагать оды во славу прекрасных дам. Мой удел - сухие научные трактаты».
Я ответила ему ещё холоднее, уязвив его эго: «Мужчина, не способный воспеть ту, чьё внимание он пытается привлечь, вызывает лишь сочувствие, герцог. Трактаты оставьте для учёных мужей, а в переписке с дамой они выглядят как признание собственного бессилия».
Моя шпилька попала в цель. Очередной конверт, принесённый Майей, содержал всего четыре строчки, написанные его размашистым, властным почерком. На этот раз без капли привычной иронии:
«Я заперт в темноте, где призраки кружат,
И лица прошлых дней мне душу леденят.
Но посреди зимы, где гаснут небеса,
Меня ведут впотьмах лишь ваши же глаза...»
Ниже шла резкая, почти грубая приписка: «Мои стихи пахнут пеплом, а не розами, Ариадна. Но в них правды больше, чем во всём, что я говорил женщинам до вас. Я не трачу чернила попусту».
Я долго смотрела на эти строки. Чувствовала ли я трепет? Нет. Скорее - глубокую настороженность. Эти «призраки» и «лица прошлых дней» мгновенно отозвались в моей памяти светскими сплетнями о его погибшей невесте Софии, которые когда-то пересказывала Кэтрин. Джеймс не открывал мне душу, он глухо рычал от боли, запертый в своём личном склепе. И то, что он вплетал меня в свои мрачные фантазии, не казалось мне милым. Это пугало.
Перечитывая его последнее послание, я понимала, что эта игра заходит слишком далеко. Между нами не было любви - по крайней мере с моей стороны - глупо называть любовью обмен колкостями на бумаге между едва знакомыми людьми. Но между нами росло опасное, лихорадочное притяжение двух противоположностей. Он был женат, обременён мрачным прошлым и дурной славой, а я была заперта в тисках планов Фредерика.
Грядущий бал в честь дня рождения принца Филиппа, на который брат так настойчиво заставлял меня идти, теперь виделся мне как неизбежное поле битвы.
- Вы засели в моей голове, Джеймс Голдберг... - тихо произнесла я, пряча листок в самый дальний ящик. - Но лишь как загадка, к которой опасно приближаться.