7. Джеймс
Когда я отправлял послание леди Ариадне, меня терзал лишь один страх: что, прочитав его, она сожжёт бумагу и навсегда закроет для меня двери своего дома. Но чего я точно не мог предположить, так это того, что окажусь в столь удручающем, почти лихорадочном состоянии из-за банального отсутствия ответа.
Уже два дня я то и дело ловил себя на том, что подхожу к окну кабинета, всматриваясь в серую лондонскую хмурь. В глубине души теплилась глупая надежда, что у моего крыльца остановится карета с гербом д'Эрвиль, но молодая леди, очевидно, решила не удостаивать меня своим вниманием. Или же - что более вероятно - она просто вознамерилась проучить меня.
Признаю, эта строптивая девчонка заполонила все мои мысли. Она занимала каждую свободную минуту: я то и дело представлял, каким будет её ответ. Простит ли она мою дерзость или же ледяным тоном укажет на моё место? К собственному ужасу, я ловил себя на мысли, что второй вариант прельщал меня куда больше. Её строптивость, её гордость, её непоколебимая верность себе - всё это подкупало до глубины души. Только познавший жизнь мужчина поймёт, что именно такая женщина - несгибаемая, острая, как клинок - и нужна была ему всё это время.
Когда часы пробили полдень, я окончательно потерял надежду. Однако именно в этот момент у ворот послышался перестук копыт. Из закрытого экипажа вышла молодая темноволосая служанка. Спустя пару минут в дверь моего кабинета деликатно постучали.
- Входите, - отозвался я, едва стук долетел до моих ушей.
На пороге появился мой дворецкий.
- Ваша Светлость, - Фауст почтительно склонил голову. - Прибыла горничная из дома д'Эрвиль. Она настаивала на немедленной передаче послания.
Служанка, стоявшая за его спиной, шагнула вперёд. Она сделала безупречный реверанс и протянула мне плотный конверт.
- Могу я узнать ваше имя, милая леди? - поинтересовался я, принимая письмо.
- Меня зовут Майя, Ваша Светлость. Я личная горничная леди Ариадны, - ответила она. В её голосе и прямой осанке чувствовалась выучка: она переняла часть той самой гордости, которой дышала её хозяйка.
- Благодарю вас, Майя. Не желаете ли чаю с дороги? Мой дворецкий с радостью распорядится на кухне.
- Благодарю за великодушие, милорд, но я спешу вернуться. Моя госпожа ждёт меня. Позвольте откланяться.
- В таком случае, доброго пути.
Она снова склонилась в реверансе и поспешила покинуть особняк. Было очевидно, что в моем доме ей неуютно, а моя персона не вызывает у неё ни капли доверия. Усмехнувшись собственным мыслям, я дождался, пока Фауст закроет дверь, и немедленно сломал сургуч.
Конверт не был подписан. Внутри не оказалось и ответного цветка. А это означало главное: мою белую камелию она приняла и оставила у себя. Я развернул листок. Записка была короткой; леди Ариадна явно не собиралась удостаивать меня длинных излияний, но каждая строчка дышала её неповторимым характером:
«Герцог Голдберг.
Не обольщайтесь: отсутствие цветка в этом конверте говорит лишь о том, что присланная вами камелия показалась мне достаточно сносной, чтобы украсить моё бюро. Не более.
Ваше раскаяние выглядит весьма поэтично на бумаге, милорд, однако ваши ночные речи всё ещё звучат в моих ушах слишком свежо, чтобы я могла с легкостью предать их забвению. Вы правы в одном - ваша проверка была низостью, недостойной джентльмена. И если вы рассчитываете, что пара красивых фраз сотрет шрамы, нанесенные моей чести, то вы весьма дурно знаете женщин дома д'Эрвиль.
А.»
Я невольно улыбнулся, пробегая глазами по убористым, изящным буквам. Именно этого я и ждал. Хлёстко, колко, без капли заискивания.
В этот момент я поймал себя на том, что мысленно провожу параллель между ней и Софией - моей погибшей возлюбленной. Возможно, было кощунством сравнивать их, но сходство казалось разительным. София обладала той же редкой, дикой прямотой и несгибаемым внутренним стержнем. Ариадна манила меня. Это глупо отрицать. Но было ли дело только в её схожести с тенью из моего прошлого? Нет. В Ариадне крылось нечто иное - первозданная, царственная сила, которая заставляла мужчин склонять головы.
До сих пор я вёл никчёмную, пустую жизнь пресыщенного аристократа: глушил боль бренди, проводил ночи напролёт в притонах Сохо в окружении продажных женщин, тщетно пытаясь забыться. Я давно хотел оборвать этот порочный круг, но у меня не было причины. Теперь, с появлением Ариадны, я внезапно осознал, ради чего (или ради кого) мне стоит вернуться к жизни.
Резкий стук в дверь бесцеремонно оборвал поток моих мыслей. Я раздражённо нахмурился:
- Войдите!
На пороге показался слуга, испуганно переминающийся с ноги на ногу.
- Простите, Ваша Светлость... Но госпожа Голдберг изъявила настойчивое желание видеть вас. Она просит вас пройти в её покои.
Я тяжело, наболевше вздохнул. Госпожа Голдберг... Моя законная супруга.
- Хорошо. Свободен.
Я не спеша поднялся, аккуратно запер записку Ариадны в ящик письменного стола и направился в левое крыло особняка, где располагались покои Элеоноры. Не трудясь постучать, я толкнул тяжёлую дверь.
В комнате пахло лекарствами, воском и тленом. Я молча пододвинул тяжёлый стул и сел в метре от огромной постели, на которой последний месяц угасала моя жена. Элеонора повернула голову, ловя мой взгляд своими тусклыми, полными непреходящей грусти глазами, но я остался холоден. За ту неделю, что я не навещал её, болезнь окончательно взяла своё: от некогда статной женщины остались лишь кожа да кости. Она выглядела как живой мертвец. Но в моей душе не шевельнулось ни капли жалости. Она не заслуживала сострадания. Ни чьего-либо ещё, ни уж тем более моего.
- Джеймс... - её голос был едва различимым шёпотом. - Моя чахотка прогрессирует. Лекари говорят... мне осталось совсем недолго. Ты и сам это видишь.
Она зашлась в сухом, мучительном кашле, ладонью прижимая к губам батистовый платок. На белоснежной ткани расплылись зловещие алые пятна. С трудом переведя дыхание, Элеонора тихо продолжила:
- Я знаю... ты ненавидишь меня. Из-за того, что моя глупость... унесла жизнь Софии.
«Как хорошо, что ты наконец-то это усвоила», - мысленно процедил я, глядя на неё в упор каменным взглядом.
- Прошу тебя, Джеймс, не молчи, - в её глазах начали закипать слёзы отчаяния. - Скажи хоть что-нибудь...
- И чего же ты ждёшь от меня, Элеонора? - сквозь зубы прошипел я, чувствуя, как внутри закипает ярость, которую я годами держал на привязи.
- Хотя бы накричи на меня! - взмолилась она, протягивая ко мне исхудавшую, дрожащую руку.
- Я не изверг, чтобы тратить силы на крики в пустой комнате, тем более когда ты находишься в одном шаге от могилы.
- Прости меня, Джеймс... - слёзы покатились по её ввалившимся щекам. - Я так горько сожалею обо всём. Тогда, семь лет назад, я была молодой, глупой и слишком ослеплена любовью к тебе. Я просто... я не хотела отдавать тебя ей.
- Замолчи, - леденящим тоном оборвал её я, и Элеонора послушно осеклась. - Я не намерен больше возвращаться к этой теме. Говори, зачем звала, и покончим с этим.
Едва сдерживая клокочущую злость, я приготовился выслушать её, как я думал, предсмертную исповедь.
- У меня скоро день рождения, - Элеонора умоляюще посмотрела на меня снизу вверх. - Я знаю, что прошу о слишком многом... Но я умоляю тебя исполнить мою последнюю волю. Повези меня кое-куда. В последний раз.