5. Джеймс
Ожог на левой щеке всё ещё горел - пульсировал в такт ударам сердца, напоминая о том, что произошло час назад в сияющем Розбери-холле.
Я сидел в глубоком кожаном кресле своего полутёмного кабинета, бездумно вращая в пальцах бокал с янтарным бренди. В огромном доме стояла мёртвая, удушающая тишина. Та самая, от которой я бежал в лондонские трущобы, в игорные дома Сохо и дешёвые кабаки, лишь бы не оставаться один на один со своими призраками.
Навязавший мне идею пойти на бал Чарльз сейчас, должно быть, видел десятый сон, упиваясь воспоминаниями о танце с прелестной Кэтрин. А я не мог уснуть. Стоило мне закрыть глаза, как в темноте вспыхивал тот самый взгляд.
Ариадна д'Эрвиль.
Когда Чарльз заикнулся о ней, я лишь усмехнулся. Дочь Эдварда д'Эрвиля, гордость старинного рода, неприступная девственница, отказавшая самому будущему королю... Весь этот фарс вызывал у меня лишь глухое раздражение. Высший свет Лондона давно приучил меня к мысли, что под масками целомудрия благородных дев скрывается лишь холодный расчёт. Я был уверен, что её хвалёная гордость - не более чем искусная игра для повышения собственной цены на брачном рынке. И когда она, вопреки ожиданиям толпы, приняла моё приглашение на танец, худший из моих внутренних демонов торжествующе зарычал. «Ещё одна, - подумал я тогда. - Испугалась принца, но прыгнула в руки богатого герцога. Сломается при первом же порыве ветра».
Я намеренно приготовил для неё капкан. Эти грязные, гнусные слова о портовой танцовщице из Сохо, брошенные ей на ухо с невозмутимой улыбкой, должны были сорвать с неё маску. Я ждал, что она побледнеет, проглотит оскорбление, закроет глаза на мою низость ради того, чтобы дотанцевать с Голдбергом. Я ждал привычной, тошнотворной фальши.
Но вместо этого...
Вместо этого я получил хлёсткий, яростный удар, от которого замолкли скрипки оркестра.
Я медленно поднял руку и коснулся пальцами горящей щеки. На моих губах сама собой появилась странная, непривычная улыбка. В её распахнутых, диких глазах, в которых застыли шок и унижение, не было ни капли страха перед скандалом. Из её внешности - этой западной, аристократичной красоты, напоминавшей редкий цветок с тёмными бутонами волос и упрямым изгибом губ - в ту секунду вырвалось пламя чистой, первозданной гордости. Гордости, которая оказалась выше условностей света, выше страха перед братом и королевским двором. Она не стала торговать своим достоинством. Она сокрушила мою самоуверенность одним движением руки.
И это было прекрасно. Впервые за столько лет среди этого лицемерного болота я встретил человека. Настоящего. Живого.
За окном кабинета начал брезжить бледный, серый лондонский рассвет. Поняв, что до утра не сомкну глаз, я решительно поднялся, подошёл к секретеру и зажёг свечу. Опустившись на стул, я придвинул к себе лист плотной дорогой бумаги и взял перьевую ручку.
Слова, которые обычно давались мне с циничным изяществом, теперь казались набором пустых фраз. Я порвал три черновика, прежде чем перо, ведомое какой-то непривычной, пугающей искренностью, залетало по бумаге, оставляя размашистые, уверенные строчки:
«Леди Ариадна.
Я пишу это на исходе ночи, пока след вашей ладони на моей щеке ещё хранит тепло. И, видит Бог, этот ожог - лучшее, что случалось со мной за последние годы.
Прошлая ночь началась для меня с цинизма. Я привык к миру, где титулы и золото Голдбергов покупают всё: улыбки, благосклонность и чужую честь. Высший свет Лондона приучил меня к мысли, что за маской благочестия благородных дев скрывается лишь расчёт. Когда вы приняли моё приглашение на танец - вы, отказавшая до этого самому принцу, - во мне проснулся худший из моих демонов. Я решил, что вы сотканы из того же лицемерного теста, что и остальные. Что вы просто уступили моему статусу.
Те гнусные слова, что я посмел нашептать вам, были капканом. Жалкой, недостойной проверкой. Я ждал, что вы проглотите это оскорбление, закроете глаза на низость ради того, чтобы дотанцевать с герцогом. Я ждал фальши.
Но вы... вы сокрушили мою самоуверенность одним ударом. Вы заставили замолчать весь этот удушающий зал. В ваших распахнутых глазах я увидел не страх перед скандалом, а чистую, первозданную гордость, которая выше любых условностей света. Вы не стали торговать своим достоинством.
Я совершил непростительную глупость, леди д'Эрвиль, и признаю это. Мой поступок был низок, но его финал вернул меня к жизни. Я увидел в вас то, во что давно перестал верить - настоящую, несгибаемую душу.
Я не прошу вас забыть прошлую ночь. Но я умоляю о шансе искупить её. Белая камелия, что лежит перед вами - символ того, что отныне мои намерения чисты. Если в вашем сердце осталось место для милосердия - подарите мне хотя бы несколько строк в ответ. Даже если эти строки будут полны яда...»
Я посыпал чернила сухим песком, давая им высохнуть, и аккуратно свернул плотный лист. Поднявшись, я спустился в оранжерею поместья, где в предрассветном тумане белели кусты весенних цветов. Острые ножницы с тихим щелчком перерезали стебель - в моих руках остался безупречный, свежий бутон белой камелии. Вернувшись, я прикрепил его к развороту конверта и залил край тяжёлым сургучом с оттиском моего родового перстня.
Спустя полчаса в кабинет робко постучали. На пороге стояла маленькая Мэри, десятилетняя дочка нашей экономки, теребя фартук заспанными ручонками. На балах я часто видел, как лондонские франты используют уличных детей для передачи своих тайных посланий, и сейчас этот способ казался мне самым надёжным. Ни один слуга Фредерика д'Эрвиля не заподозрит ребёнка.
- Проснись, маленькая леди, - я присел перед ней на одно колено, протягивая запечатанный конверт. - У меня для тебя крайне важное и секретное поручение.
Девочка удивленно распахнула сонные глаза, глядя на господина. Я вложил в её ладошку конверт, а следом - тяжёлый золотой соверен, который блеснул в утреннем свете. Столько её мать не зарабатывала за месяц.
- Сейчас у ворот тебя ждет закрытый кэб, - тихо, но твёрдо напутствовал я её. - Кучер отвезет тебя к особняку д'Эрвилей. Твоя задача - дождаться, пока проснётся леди Ариадна, и передать это письмо лично ей в руки. Ни её брату, ни дворецкому, понимаешь? Только ей.
Мэри испуганно, но решительно кивнула, пряча золото в кармашек.
- Всё сделаю, ваша светлость. Никто не увидит.
Я поднялся и подошёл к окну кабинета. Спустя пару минут я увидел, как маленькая фигурка юркнула в салон нанятого мной экипажа. Лошади тронулись, и колеса кареты глухо застучали по влажной мостовой, увозя моё послание в туманное лондонское утро.
Я прижался лбом к холодному стеклу, провожая экипаж взглядом.
«Ответит ли она? Или этот шаг станет концом истории, которая так и не успела начаться?»