На перепутье

Оркестр заиграл стремительный вальс, увлекающий за собой, словно бурный речной поток. Джеймс Голдберг вёл уверенно. Его рука на моей талии держала крепко, но без тени непочтительности, а движения были столь отточенными, будто он всю жизнь только и делал, что кружил дам по паркету.

​- Сказать честно, я боялся, что вы откажете мне, леди Ариадна, - прервал тишину герцог. На его губах играла едва заметная, ленивая улыбка.

​«Я и сама так думала, пока за моей спиной не выросла тень принца», - пронеслось в моей голове, но вслух я произнесла совсем другое, стараясь сохранить холодное изящество:

- Похоже, вы наслышаны о моей... избирательности, милорд.

​- О да. Весь Лондон шепчется о вашей неприступности. Но я не совсем понимаю, к чему такие строгости?

​- На то есть причины, - отрезала я, приподняв подбородок и давая понять, что тема закрыта.

​Голдберг лишь усмехнулся. Вблизи он казался ещё более опасным. Тёмная щетина оттеняла резкие, хищные линии его челюсти, а в лесных глазах горел ум, который явно привык видеть людей насквозь. От него пахло хорошим табаком, дорогим парфюмом и чем-то неукротимым, чуждым этому чопорному залу.

​Мы сделали крутой разворот. Краем глаза я успела выхватить из толпы лица брата и Эмилии. Фредерик выглядел так, будто готов был лично вызвать Голдберга на дуэль прямо здесь, на глазах у всех - его бледное лицо перекосило от ярости. Но куда сильнее меня поразил принц Филипп. Он стоял чуть поодаль, окружённый свитой, и в его глазах, устремлённых на нас, застыло такое глубокое, сокрушительное разочарование, какого я никогда прежде не видела на лицах мужчин. Мне должно было стать легче от его уязвлённой гордости, но внутри почему-то шевельнулось странное, мимолётное беспокойство.

​- Вы прекрасны, - вдруг тихо произнёс Джеймс, возвращая моё внимание к себе. - Кажется, сама Афродита уступила бы вам первенство этой ночью.

​На мгновение дыхание перехватило, и к щекам, вопреки моей воле, прилил жар. Что-что, а рассыпать комплименты этот распутник умел виртуозно.

​- Благодарю за столь лестную оценку, Ваша Светлость, - ответила я, добавив в голос побольше ледников. - Однако у вас, милорд, должно быть, язык набит на подобные речи.

Не хотелось бы думать, скольким дамам в этих стенах он повторил то же самое.

Он тихо рассмеялся.
​- Тем не менее должен признать: несмотря на то, что это ваш дебютный танец, вы держитесь в моих руках поразительно уверенно.

​- Я не один год практиковалась дома. С братом и... отцом. До той роковой зимы.

​При упоминании покойного герцога улыбка окончательно сошла с лица Голдберга. Он сочувствующе склонил голову, и на секунду мне показалось, что за его циничной маской промелькнула настоящая, глубокая тень прошлого.

- Мне жаль, леди Ариадна. Потеря родителей - это шрам, который редко затягивается.

​Я лишь молча кивнула. Мы кружились дальше, и такт за тактом я ловила себя на мысли, что этот мужчина пугает меня своей непредсказуемостью. Он казался загадкой, которую опасно разгадывать.

​- Могу я задать вам довольно личный вопрос? - спросил он, когда музыка перешла к финальной, более медленной части.

​- Спрашивайте, герцог.

​- Вы часто покидаете родовое гнездо? Разумеется, не считая этих удушающих светских раутов.

​Я удивлённо нахмурилась, глядя в его непроницаемые глаза.
- Выхожу на прогулки в Гайд-парк с Кэтрин. Иногда посещаю модистку. К чему это любопытство?

О Господи, если бы я только знала... Если бы я только могла предположить, какой низостью обернётся этот танец, я бы без колебаний вложила свою руку в ладонь ненавистного принца. Филипп мог ранить моё сердце, но этот человек безжалостно растоптал мою честь.

​Джеймс наклонился к самому моему уху, и его голос превратился в тихий, сочащийся ядом шёпот. Лицо его при этом оставалось абсолютно невозмутимым, словно он говорил о погоде:
- Просто вчера ночью, коротая часы в одном из сомнительных заведений Сохо, я имел удовольствие лицезреть танцовщицу. Она столь же искусно двигала бёдрами и смотрела на мужчин с той же дикой, порочной гордостью, что и вы, леди д'Эрвиль. На мгновение я подумал, что благородные дамы Лондона нашли себе весьма пикантное хобби по ночам.

​Слова ударили наотмашь. Смысл его гнусной, грязной насмешки дошёл до меня мгновенно, опалив изнутри чистой, концентрированной яростью. Гордость дома д'Эрвиль, память моих родителей, моя собственная честь - всё это он только что смешал с придорожной грязью.

​Я резко остановилась посреди паркета. Джеймс, не ожидавший такой заминки, по инерции сделал шаг назад, отрываясь.

Я знаю, что моя гордость всегда будет выше любых клятв и принципов. И я никому не позволю смешать её с грязью.

​Замах был коротким, но хлёстким.
​Звонкая, оглушительная пощёчина разорвала бальный зал. Моя ладонь в тонкой перчатке с силой встретилась с его щекой. От удара безупречно уложенная каштановая прядь Голдберга выбилась и упала ему на лоб, а на коже мгновенно проступил багровый след.

​В ту же секунду замолкли скрипки оркестра. Музыканты застыли со смычками в руках. Гул сотен голосов оборвался, превратившись в звенящую, мёртвую тишину. Сотни пар глаз уставились на нас: матроны прикрывали рты веерами, мужчины замерли с бокалами у губ, а Фредерик сделал шаг вперёд, хватаясь за эфес шпаги. Филипп на другом конце зала подался вперёд, его лицо превратилось в каменную маску.

​Джеймс медленно повернул голову обратно, и в его лесных глазах вместо злости вдруг вспыхнуло дикое, торжествующее пламя. Он получил свой ответ.

​Я тяжело дышала, чувствуя, как от ярости дрожат пальцы, но голос мой, когда я заговорила, звучал тихо, отчётливо и леденяще прямо в этой гробовой тишине:
​- Вы великолепны, когда дело доходит до лести, милорд, - произнесла я, вкладывая в каждое слово всю свою ненависть. - Но в искусстве оскорблять беззащитных дам вам, бесспорно, нет равных во всей Британии.

​Не дожидаясь ответа, я развернулась. Юбки моего бордового платья взметнулись, как крылья раненой птицы. С гордо поднятой головой, глядя строго перед собой и никого не замечая, я зашагала прочь из Розбери-холла, оставляя позади онемевший от скандала высший свет.