Слёзы
Глава от лица Джеймса!
На следующее утро я нашёл под дверью записку. Там была нарисована птица и подписано: «Я знаю, что ты врёшь». Я хотел порвать её, но не смог. Я сунул её в карман и пошёл в столовую.
Матео сидел за соседним столом и смотрел на меня. Я чувствовал его взгляд, но не поднимал глаз. Я ел кашу, она была как бумага.
Когда я выходил, в мой карман скользнула конфета. Я обернулся — Матео уже отвернулся. Я сжал конфету в кулаке, хотел выбросить, но не смог. Сунул в другой карман.
Так повторялось каждый день. Записки, рисунки, конфеты. Иногда на стенах он писал: «Ты мой» или «Я не сдамся». Я всё выбрасывал, топтал, оставлял на подоконниках. Но внутри меня что-то трещало. Я чувствовал, что стена рушится.
Однажды вечером Паша сказал мне:
— Ты знаешь, что он плачет по ночам? Я слышал. Он играет на гитаре, а потом плачет.
Я ничего не ответил. Ночью я лежал и слушал. Сначала музыка, потом всхлипы. Я сжимал подушку, чтобы не побежать туда. Я повторял себе: «Ради него, ради него». Но слышать, как плачет любимый человек, — это ад.
На шестой день Матео перехватил меня в коридоре. Он стоял бледный, с красными глазами, руки тряслись.
— Джеймс, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Выслушай меня. Минуту.
— Мне некогда, — холодно сказал я и попытался пройти.
Но он схватил меня за руку:
— Ты не можешь так игнорировать меня! Я знаю, что ты чувствуешь то же, что и я!
— Оставь меня, Матео, — сказал я, вырываясь. — Ты ничего не знаешь.
— Я знаю, что ты боишься! — закричал он. — Ты боишься, что тебя снова бросят! Но я не брошу тебя, слышишь? Никогда!
Я остановился. Стоял спиной к нему и слышал, как он дышит, как его голос дрожит. Он сказал, что любит меня, что ему всё равно, что скажут другие. Если я не хочу его, пусть скажу в глаза, но не обманываю.
Я обернулся и посмотрел в его голубые глаза, полные слёз. Я хотел сказать правду, но вместо этого сказал:
— Ты мне не нужен. Я просто воспользовался тобой. Теперь я нашёл кого-то другого. Оставь меня.
Я сам не знал, откуда взялись эти слова. Я видел, как они ранят его. Его лицо дрогнуло, он отшатнулся, и его губы задрожали.
— Ты... ты врёшь, — выдавил он, и заплакал. Громко, навзрыд, как маленький. Он закрыл лицо руками, и его плечи тряслись.
Я стоял и смотрел. Внутри всё перевернулось. Я хотел броситься к нему, обнять, вытереть его слёзы, сказать, что это неправда. Но я не мог. Если я сделаю это, всё будет зря.
Я развернулся и ушёл. Я бежал, чтобы не слышать его плача. Завернул за угол, прислонился к стене и закрыл глаза. Моё дыхание сбивалось, и что-то подступало к горлу. Я не плакал. Я не позволял себе плакать. Но слёзы текли сами. Я вытирал их рукавом, но они текли снова.
Я вернулся в спальню и не выходил до вечера. Паша молчал. Ночью я снова услышал плач за стеной. Только он был тише, глубже, как будто человек уже выплакал всё.
Я достал брелок с львом. Сжал его в кулаке и прошептал в темноту:
— Прости меня, Матео. Прости, что я делаю это с тобой. Но я не знаю другого способа.
За стеной смолкла гитара. Наступила тишина, только всхлипы. Я закрыл глаза и провалился в сон. Мне снились птицы, но они не могли взлететь.
Утром я увидел на полу под дверью записку. Дрожащим почерком было написано: «Я всё равно буду любить тебя. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если ты выбрал другого. Прости». Я скомкал её и сунул в карман.
В столовой Матео сидел ко мне спиной. Его плечи были опущены. Он не ел. Я сел на своё место. Я смотрел на него и видел, как он тихо плачет в тарелку. И я понял, что разрушаю не только себя. Я разрушаю нас обоих.
И впервые я захотел, чтобы кто-то сломал мою стену.