часть 8
Салон роскошного автомобиля беззвучно поглощал шумы внешнего мира. За толстыми стёклами остался яростный сентябрьский ливень, размытые огни вечернего города и, самое главное, Ан Конхо с его удушающей полынной яростью.
Гарам осторожно прижимала к голове мягкое белое полотенце, чувствуя, как тепло от автомобильного обогревателя медленно возвращает её к жизни. Но её пальцы всё ещё мелко дрожали, а сердце продолжало испуганно стучать в рёбра. Она сидела на самом краю дорогого кожаного сиденья, стараясь занимать как можно меньше места.
Рядом с ней, отгороженный невидимой стеной из ледяного высокомерия, сидел Ом Сонхён. Он смотрел в окно, на стекающие по стеклу капли, и его профиль казался безупречным изваянием.
— Где ты живёшь? — тихо, не оборачиваясь, спросил он. Его голос в замкнутом пространстве машины прозвучал глубже, бархатистее, но в нём по-прежнему не было ни капли тепла.
Гарам вздрогнула, поспешно назвала адрес своего скромного съёмного квартала на окраине района. Сонхён лишь едва заметно кивнул водителю, и машина плавно перестроилась в крайний ряд.
В салоне снова воцарилась звенящая тишина. Гарам казалось, что если она сделает слишком громкий вдох, то нарушит этот хрупкий покой, и Сонхён просто высадит её прямо посреди залитого водой шоссе. Чтобы хоть как-то отвлечься, она опустила взгляд на свои колени и тихо спросила, озвучивая мысль, которая мучила её последние полчаса:
— То, что случилось три года назад... Это из-за этого вы так сильно ненавидите друг друга?
Сонхён не пошевелился. Но Гарам кожей почувствовала, как атмосфера в машине мгновенно изменилась. Воздух словно стал ещё холоднее, превращаясь в густой, колючий лёд. Прошло долгих, мучительных тридцать секунд, прежде чем Сонхён медленно повернул голову в её сторону.
Его тёмные глаза в полумраке салона казались бездонными колодцами. В них не было злости Конхо — там царило глухое, многолетнее одиночество, смешанное с пугающим безразличием к собственной жизни.
— Ты слишком любопытна для той, кто хочет оставаться невидимкой, Ким Гарам, — тихо произнёс он. Каждое его слово падало, как тяжёлая капля замерзающей воды. — Меньше знаешь — крепче спишь. Разве не по такому правилу ты живёшь?
Гарам прикусила губу, чувствуя, как к горлу подступает ком обиды.
— Я просто... я не просила втягивать меня в это, — её голос сорвался на шёпот, и она опустила голову, пряча лицо за мокрыми прядями волос. — Я не хотела садиться за ту парту. Не хотела бросать в тебя мяч. Вы оба обращаетесь со мной так, будто я какая-то вещь, которую можно делить. Конхо заявляет, что я принадлежу ему, ты говоришь, что я твоя проблема... А меня кто-нибудь спросил?
Сонхён долго, изучающе смотрел на её дрожащие плечи. Его взгляд скользнул по её бледной фарфоровой коже, на которой всё ещё виднелся едва заметный розовый след от пальцев Конхо. Где-то в глубине его ледяных глаз промелькнуло странное, непривычное для него чувство. Жалость? Или, может быть, глухое узнавание? Ведь когда-то он тоже был таким же беззащитным перед яростью Ан Конхо.
— Никто не будет тебя спрашивать, Гарам-а, — Сонхён впервые назвал её по имени, и от этого её сердце пропустило удар. Его голос стал мягче, но от этой мягкости веяло могильным холодом. — Мир устроен именно так. Если ты слабая — тебя используют. Конхо не отпустит тебя. Не потому, что ты ему нужна. Он просто чует твой страх, как хищник чует кровь. И если ты покажешь ему, что я тебя защищаю, он станет ещё опаснее.
— Тогда зачем ты посадил меня в машину? — Гарам вскинула на него свои карие, полные слёз глаза. — Если это сделает только хуже? Зачем ты помогаешь мне?
Сонхён снова отвернулся к окну. Его челюсть упрямо сжалась.
— Потому что я обещал себе, что больше никогда не позволю ему забрать то, что находится под моей защитой, — глухо ответил он. — Даже если это просто испуганная новенькая, которая оказалась не в том месте и не в то время.
Машина мягко затормозила у старого, потрёпанного дождём подъезда её дома. Водитель беззвучно открыл замок дверей.
Гарам поняла, что разговор окончен. Она аккуратно положила полотенце на сиденье, перекинула лямку рюкзака через плечо и потянула за ручку двери. Но перед тем как выйти, она остановилась и тихо сказала:
— Спасибо, Ом Сонхён. За полотенце... и за то, что не бросил под дождем.
Сонхён ничего не ответил. Он даже не посмотрел в её сторону. Но когда Гарам захлопнула дверь и побежала под козырёк подъезда, машина не тронулась с места до тех пор, пока в одном из окон третьего этажа не зажёгся тусклый жёлтый свет. Только после этого чёрный автомобиль бесшумно растворился в пелене ночного ливня.
Следующее утро встретило школу относительным затишьем. Дождь прекратился, оставив после себя огромные лужи и прохладный, пахнущий сыростью воздух.
Гарам шла по коридору, чувствуя себя так, словно шла на эшафот. Вчерашний вечер изменил всё. Она зашла на территорию, куда обычной ученице ход был заказан. Она приняла помощь от Ом Сонхёна, и если Конхо об этом узнает... а он точно узнает, в этой школе у стен были уши.
Когда она вошла в класс 2-Б, её худшие опасения подтвердились.
Вокруг её парты стояла группка парней из свиты Конхо. Они о чём-то громко переговаривались и смеялись. Сам Ан Конхо сидел на своём привычном месте. Его школьная куртка была небрежно наброшена на спинку стула, рубашка расстёгнута на две пуговицы, а в глазах, когда он поднял голову и увидел Гарам, вспыхнуло то самое торжествующее, опасное пламя.
Парни при её появлении мгновенно замолкли и расступились, пропуская её, словно она была не просто новенькой, а главным экспонатом в их зоопарке.
Гарам, стараясь не смотреть ни на кого, прошла к своему стулу. Но стоило ей приблизиться, как её взгляд упал на деревянную поверхность парты.
Прямо по центру стола, на её половине, лежал огромный, сочный бутон белой розы. Её лепестки были безупречно чистыми, но стебель был варварски очищен от шипов, а из среза всё ещё сочился прозрачный сок. Рядом с цветком лежала маленькая, аккуратно сложенная записка.
Класс замер. Девчонки на передних рядах вытягивали шеи, шушукаясь и сгорая от зависти и любопытства. Ан Конхо никогда, ни одной девушке в этой школе не дарил цветов. Его считали недосягаемым, холодным принцем, который разбивал сердца одним взглядом. И вдруг — такой жест для серой, незаметной новенькой.
Гарам застыла, её лицо мгновенно побледнело. Этот цветок не казался ей романтичным подарком. В исполнении Конхо это выглядело как метка. Как клеймо, которое выжигают на теле добычи, чтобы все знали — она принадлежит хозяину.
— Чего не садишься, Гарам-а? — лениво, с хрипотцой протянул Конхо, подпирая подбородок рукой и глядя на неё снизу вверх. — Тебе не нравится мой подарок? Я так старался, сам обрезал все шипы, чтобы ты, не дай бог, не поранила свои хрупкие пальчики.
Гарам судорожно сглотнула. Каждое слово Конхо кололо её сильнее, чем любые шипы.
— Зачем ты это делаешь? — тихо, так чтобы слышал только он, спросила она, не прикасаясь к цветку.
Конхо чуть подался вперёд. Его дурманящий аромат горькой полыни мгновенно заполнил её лёгкие, вытесняя весь остальной воздух.
— Я же сказал тебе вчера, новенькая. Ты сидишь со мной. А значит, ты играешь в мою игру. Я просто создаю для тебя приятную атмосферу, — он ослепительно, харизматично улыбнулся, но эта улыбка не достигла его тёмных, леденящих глаз. — Бери записку. Прочитай. Мне интересно твоё мнение.
Дрожащими пальцами Гарам взяла маленький клочок бумаги и развернула его. На белом листе размашистым, уверенным почерком Конхо было написано всего несколько слов:
«Вчерашняя поездка в чёрной машине была твоей первой и последней ошибкой. Вечером жду тебя на стадионе. Не придёшь — Сонхён пострадает первым».
Гарам почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Он знал. Конхо всё знал про вчерашний вечер. Его люди выследили её, или он сам видел, как она садилась в машину к его злейшему врагу.
Она медленно повернула голову к Конхо. Парень смотрел на неё в упор, и в его взгляде читалось абсолютное, безжалостное превосходство. Он поймал её на крючок. Он использовал её страх за Сонхёна — парня, который вчера проявил к ней каплю тепла — чтобы заманить её в ловушку.
— Ну так что? — тихо спросил Конхо, и его пальцы лениво коснулись кончика её волнистых волос, заставив девушку внутренне сжаться от ужаса. — Придёшь, хорошая девочка? Или проверим, насколько крепок лёд твоего спасителя?