12.
Дни после сокрушительного фиаско на пирсе слились для Мартина в один бесконечный, серый и удушающий кошмар. Школа «Вестсайд», которая раньше казалась ему персональным королевством, где каждый угол дышал обожанием и признанием, внезапно превратилась в изысканную пыточную камеру. И самым изощренным орудием этой пытки была третья парта у окна на уроках литературы.
Рина довела свое искусство игнорирования до абсолютного, пугающего совершенства. Она больше не злилась, не бросала на него укоризненных взглядов и не отодвигала вещи с демонстративным стуком. Она вела себя так, словно Мартин был неодушевленным предметом — деталью школьного интерьера вроде поцарапанной ножки стола или старого радиатора отопления. Когда он пытался заговорить с ней, его слова просто повисали в воздухе, разбиваясь о невидимый, но абсолютно непробиваемый звуконепроницаемый купол, которым она себя окружила.
— Рина, пожалуйста, просто возьми это, — Мартин в сотый раз попытался перехватить её в коридоре после уроков, протягивая аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги.
Это было длинное, написанное от руки письмо, в котором он попытался изложить всё, что творилось у него в душе, без утайки и фальши. Каждое слово там было пропитано искренним раскаянием.
Девушка даже не замедлила шаг. Она шла по оживленному коридору, прижимая к груди тяжелый учебник по органической химии. Её взгляд был устремлен строго вперед, сквозь Мартина, словно на его месте была пустота. Её бледное лицо оставалось безупречно спокойным, а губы были сжаты в тонкую, холодную линию. Она просто обошла его по дуге, даже не повернув головы, и скрылась в толпе школьников.
Мартин остался стоять посреди коридора с протянутой рукой. Несколько девчонок из группы поддержки, стоявших у соседних шкафчиков, переглянулись и тихо, язвительно зашептались. Еще две недели назад одна мысль о том, что над ним будут шептаться за спиной, привела бы Мартина в ярость. Сейчас ему было абсолютно плевать. Всё, что его волновало — это та выжженная пустыня, которую он сам же и оставил в душе Ким Рины.
— Хватит позориться, Эдвардс, — раздался сзади резкий, капризный голос.
Мартин обернулся и увидел Хлою. Она стояла, скрестив руки на груди, одетая в свою безупречную дизайнерскую куртку, а её идеальный макияж так и лучился недовольством. Весь её вид выражал крайнюю степень уязвленного женского самолюбия.
— Ты уже неделю бегаешь за этой замарашкой, как побитый пес, — Хлоя сделала шаг ближе, и от её удушающих французских духов Мартину тут же захотелось поморщиться. — Вся школа только это и обсуждает. Крис проговорился Тому, что вы заключили какой-то дурацкий спор, но ты проиграл. И теперь ты устраиваешь этот цирк? Мартин, благотворительный бал уже в эту субботу! Ты мой парень, и мы идем вместе, это даже не обсуждается. Хватит портить нашу репутацию из-за этой зубрилы.
Мартин медленно, сверху вниз посмотрел на Хлою. Он всматривался в её красивое, ухоженное лицо, в её пустые, холодные глаза и вдруг с абсолютной, кристальной ясностью понял: между ними никогда не было ничего настоящего. Только статус, фальшь и взаимная выгода. Всё то, от чего его теперь тошнило.
— Мы никуда не идем вместе, Хлоя, — тихо, но удивительно твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — И мы больше не вместе. Можешь искать себе другого спутника на бал. Мне плевать на репутацию.
Хлоя ошеломленно захлопала наращенными ресницами, её рот приоткрылся от возмущения, но Мартин уже развернулся и пошел прочь. Он чувствовал, как с этим решением с его плеч свалился огромный, тяжелый груз. Ему больше не нужно было притворяться.
Субботний вечер благотворительного бала встретил город проливным дождем. Главный зал школы «Вестсайд» был преображен до неузнаваемости: повсюду горели гирлянды с мягким, теплым светом, стены были задрапированы тяжелой темно-синей тканью, имитирующей звездное небо, а со сцены лилась живая, изысканная музыка.
Девушки в роскошных вечерних платьях и парни в строгих смокингах со смехом пили пунш, позировали фотографам и кружились в танце. Это был главный триумф школьной элиты.
Мартин Эдвардс пришел на бал один. Он не стал надевать смокинг, ограничившись простым темным костюмом без галстука. Его появление без Хлои вызвало настоящий шквал перешептываний, но он уверенно прошел сквозь толпу, не обращая внимания на удивленные взгляды Криса и Тома, которые стояли у барной стойки. Мартин искал глазами только одного человека.
Он знал, что Рина не собиралась идти на бал — она прямо говорила об этом в коридоре. Но мисс Грейс в ультимативной форме обязала всех членов школьного совета и отличников отработать первую половину вечера на регистрации гостей и раздаче благотворительных лотерейных билетов.
И Мартин нашел её. Рина сидела за небольшим столом у самого входа в зал.
На ней было простое, строгое темно-зеленое платье до колен, которое удивительно красиво подчеркивало её тонкую фигуру и бледную кожу. Волосы были аккуратно уложены, а на лице присутствовал легкий, едва заметный макияж. Без своего безразмерного серого худи она выглядела настолько утонченно и благородно, что у Мартина в очередной раз перехватило дыхание. Она была похожа на хрупкую фарфоровую статуэтку, случайно оказавшуюся на этом празднике жизни.
Мартин медленно подошел к её столу. Рина в этот момент отмечала что-то в своем журнале. Почувствовав, что перед ней кто-то остановился, она привычным, профессиональным жестом подняла голову, готовая улыбнуться очередному гостю. Но едва её взгляд встретился с глазами Мартина, её улыбка мгновенно погасла, а пальцы, сжимающие ручку, побелели от напряжения.
— Привет, Рина, — тихо сказал Мартин. В его голосе не было и капли прежнего высокомерия — только глубокая, обнаженная нежность. — Ты выглядишь просто потрясающе. Зеленый — определенно твой цвет.
Рина молча опустила взгляд обратно в журнал, вычеркивая какую-то фамилию. Её лицо снова превратилось в непроницаемую маску.
— Если вы пришли сдать благотворительный взнос, мистер Эдвардс, опустите купюру в ящик справа от вас. Если нет — пожалуйста, не задерживайте очередь, — сухо, официальным тоном произнесла она.
— Рина, пожалуйста, хватит, — Мартин сделал шаг вперед, наклоняясь к столу, чтобы его слышала только она. — Я знаю, что совершил самую ужасную ошибку в жизни. Я знаю, что разбил то, что ты только начала строить. Но клянусь, тот спор... он перестал для меня существовать в ту самую секунду, как я сел с тобой в автобусе. Я влюбился в тебя, Рина. Настоящую, колючую, умную, невероятную. Не в спор, а в тебя.
Рина на секунду замерла. Её ресницы дрогнули, а в глубине карих глаз на мгновение вспыхнула такая острая, невыносимая боль, что Мартину захотелось ударить самого себя. Но она быстро справилась с эмоциями. Она медленно отложила ручку в сторону, выпрямилась и посмотрела на него в упор.
— Знаешь, в чем твоя главная проблема, Мартин? — тихо, так, чтобы звук её голоса не тонул в грохоте школьной музыки, спросила она. На её губах появилась та самая бесцветная, пугающая улыбка. — Ты привык, что весь мир крутится вокруг тебя. Ты совершаешь подлость, а потом приходишь, говоришь «извини, я влюбился», и ждешь, что я растаю и брошусь к тебе на шею? Ты думаешь, что твои чувства могут мгновенно стереть ту ложь, в которой я жила целый месяц? Ты ведь играл мной, Эдвардс. Каждое твое слово, каждая помощь в библиотеке, та поездка на озеро... Я теперь сижу и каждую секунду думаю: что из этого было правдой, а что — частью твоей тактики для выигрыша машины? Это отвратительно. Ты отравил мне все хорошие воспоминания.
Мартин почувствовал, как к горлу подкатил тяжелый, удушающий ком. Она была абсолютно, на сто процентов права. Его эгоистичное желание победить разрушило саму возможность доверия.
— Я докажу тебе, Рина, — хрипло, с трудом сдерживая дрожь в голосе, пообещал он. — Чего бы мне это ни стоило. Я верну твое доверие. Даже если на это уйдут годы.
— Не нужно ничего доказывать, Мартин, — Рина снова взяла ручку, возвращаясь к своей работе. — Моя смена заканчивается через десять минут, и я уезжаю домой. Пожалуйста, уйди. Не делай этот вечер еще более невыносимым для меня.
Мартин постоял еще несколько секунд, глядя на её опущенную голову. Он понял, что дальнейшее давление только усугубит ситуацию. Он медленно отступил назад, растворяясь в шумной толпе празднующего зала.