13.
После того вечера на благотворительном балу Мартин Эдвардс изменился до неузнаваемости. Школа, привыкшая к его шумным компаниям, бесконечным шуткам и неизменному успеху, с удивлением наблюдала за тихим, задумчивым парнем, который больше не искал внимания. Он перестал участвовать в вечеринках Криса, пропускал послематчевые посиделки в кафетерии и всё свое свободное время проводил либо на баскетбольной площадке, тренируясь до седьмого пота, либо в школьной библиотеке — не для того, чтобы снова «штурмовать крепость», а для того, чтобы действительно подтянуть свои знания по экономике и литературе.
Он понял: если он хочет доказать Рине, что изменился, он должен начать с себя. Его «покаяние» не было красивым жестом — это была тихая, ежедневная работа над собственным характером.
Рина, в свою очередь, замкнулась в себе еще сильнее. Её привычная «ледяная броня» стала почти абсолютной. Она по-прежнему идеально отвечала на уроках, получала высшие баллы и проводила перемены, уткнувшись в толстые учебники по высшей математике. Но в её глазах, когда она мельком, совершенно случайно, встречалась взглядом с Мартином, промелькивало что-то новое — не просто презрение, а какая-то глубокая, усталая печаль. Она была как раненая птица, которая боится снова довериться протянутой руке, даже если эта рука больше не держит камня.
Однажды, в самый разгар учебного дня, когда в коридорах было особенно шумно из-за подготовки к предстоящим финальным экзаменам, Мартин увидел, что Рина выходит из кабинета химии с огромной стопкой лабораторных отчетов. Девушка выглядела бледной и изможденной — она явно не спала несколько ночей, готовясь к олимпиаде. Прямо у поворота в узкий технический коридор стопка в её руках качнулась, и несколько листов бумаги соскользнули, разлетаясь по полу.
Мартин, который шел в паре метров позади, мгновенно среагировал. Он бросился вперед, чтобы помочь ей собрать бумаги, прежде чем их затопчут проходящие мимо школьники.
— Осторожно! — воскликнул он, падая на колени рядом с ней.
Рина вздрогнула, её лицо на секунду исказилось от испуга, а затем — от острого неприятия. Она не стала дожидаться его помощи, а тут же, с лихорадочной поспешностью, начала собирать листы своими дрожащими пальцами. Когда Мартин протянул ей пару собранных листков, она почти вырвала их из его рук, стараясь ни на секунду не касаться его кожи.
— Я сама, Эдвардс. Уйди, пожалуйста, — тихо, но срывающимся голосом произнесла она.
— Ты не справляешься, Рина, посмотри на себя, — Мартин не отступил, его голос звучал мягко, в нем не было ни капли давления, только неподдельная тревога. — Ты не ела нормально уже три дня, я вижу, как ты носишься между библиотекой и лабораториями. Ты просто убьешь себя этой учебой. Тебе нужно отдохнуть.
Рина резко выпрямилась, прижимая бумаги к груди. В её глазах блеснули непрошеные слезы.
— А тебе-то что за дело? — голос её дрожал. — Тебе мало того, что ты уже сделал? Мало того, что ты разбил то немногое доверие, которое у меня было? Зачем ты продолжаешь это делать? Зачем ты следишь за мной?
— Я не слежу, — Мартин встал, чувствуя, как внутри него всё сжимается от её боли. — Я просто... я просто не могу перестать замечать, как тебе тяжело. И я не прошу прощения за то, что мне не всё равно. Я совершил ошибку, самую большую ошибку в жизни, и я буду нести за неё ответственность столько, сколько потребуется. Я не пытаюсь тебя «вернуть», Рина. Я просто хочу, чтобы ты знала: если тебе когда-нибудь, что бы ни случилось, понадобится помощь — я буду рядом. И мне абсолютно не важно, что ты будешь думать обо мне в этот момент.
Рина смотрела на него, и в её взгляде читалась глубокая борьба. Она хотела бы оттолкнуть его, хотела бы снова скрыться за своей стеной, но искренность его слов, его спокойная, почти смиренная готовность принимать любое её отношение, пробивали брешь в её обороне. Она видела, что он больше не играет. Она видела, что он действительно изменился — в его глазах больше не было той хищной самоуверенности, там поселилась глубокая, осознанная грусть.
— Ты... ты странный, Мартин, — прошептала она, и в её голосе впервые за долгое время не было холода. — Ты всё еще пытаешься что-то доказать, хотя я уже сказала тебе, что это бессмысленно.
— Это не доказательство, — ответил он, делая шаг назад, чтобы дать ей пространство. — Это обещание.
Рина постояла еще мгновение, глядя на него, а затем, ничего не ответив, развернулась и пошла по коридору. Мартин провожал её взглядом, понимая, что это был первый маленький шаг. Очень маленький, почти незаметный, но это был шаг навстречу. Он еще не знал, что именно в этот день, в этом коридоре, началась история их совершенно другого, настоящего знакомства.