Письма из ада

Прошло три дня с той ночи, когда Уильям Коул впервые за долгое время вышел из своей комнаты и отправился в читальный зал на Коммершл-роуд. Три дня он сидел за столом, заваленным газетами, и писал. Он писал мелким, аккуратным почерком, который выработал за годы, переписывая анатомические трактаты из книг, что прятал под кроватью. Он записывал всё, что нашёл, - даты, имена, показания врачей, свои выводы. Чистые подошвы. Чистые ногти. Левша. Две царапины на челюсти Мэри Николс. Хаотичные насечки вокруг раны Энни Чепмен. Он писал не для того, чтобы забыть, - он писал, чтобы не потерять ни одной детали, чтобы память, его феноменальная, почти проклятая память, не сыграла с ним злую шутку и не стёрла что-то важное. Листы бумаги ложились один на другой, исписанные с обеих сторон, и к концу третьего дня их набралось больше дюжины. Уильям свернул их в тугую трубку, перевязал бечёвкой и спрятал под половицу, туда, где когда-то прятал книги по анатомии, пока отец не перестал заходить в его комнату без стука. Теперь эти записи лежали в тайнике, и никто, кроме Уильяма, не знал о них. Ни отец, ни Маргарет, ни даже Итан, который пока даже не догадывался, что его друг, бармен из «Сломанного ключа», уже опередил весь Скотленд-Ярд на несколько шагов.

На четвёртое утро Уильям встал рано. Солнце ещё не поднялось над крышами Уайтчепела, и комнату заливал серый, болезненный свет, который пробивался сквозь грязные стёкла. Он подошёл к тазу с водой, который Маргарет оставляла ему каждое утро, и долго смотрел на своё отражение в мутной поверхности. Лицо, которое он видел, было чужим - осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами, с щетиной, которая за неделю превратилась в неопрятную рыжеватую поросль. Волосы, тёмно-болотные, почти чёрные, свисали жирными прядями на лоб, и он отбросил их рукой, заправив за правое ухо - жест, который всегда помогал ему собраться с мыслями. Он разделся до пояса, и вода, холодная, как смерть, обожгла кожу, когда он плеснул её на лицо и грудь. Он мылся долго, тщательно, смывая неделю грязи, пота и джина, пока его кожа не покраснела и не начала гореть. Потом он побрился. Лезвие было тупым, и оно царапало кожу, оставляя тонкие красные полосы на щеках и подбородке, но Уильям не обращал внимания на боль - она была приятной, настоящей, она напоминала ему, что он жив. Он причесался, зачёсывая густые волосы назад, открывая высокий лоб, и впервые за долгое время посмотрел на себя в маленькое зеркало, что висело над умывальником. Молодое лицо, почти мальчишеское, но глаза уже были старыми. Каштановые глаза цвета мореного дуба, в которых, казалось, поселилась осень - сухая, жёлтая, обречённая.

Он оделся. Желтоватая рубашка в клетку, которую он носил на работу, рукава закатаны до локтей, две верхние пуговицы расстёгнуты - так было удобнее, так он привык. Сверху тёмно-коричневый фартук, кожаный, жёсткий, с пятнами, которые не отстирывались годами. Чёрные штаны, начищенные до тусклого блеска сапоги. Он стоял перед зеркалом и смотрел на человека, который смотрел на него в ответ, и этот человек не имел ничего общего с тем, кто сидел в кресле с бутылкой джина ещё вчера утром. Этот человек собрался жить. Или, по крайней мере, собрался делать вид, что живёт.

Когда он спустился в таверну, Маргарет стояла за стойкой, пересчитывая мелочь в жестяной коробке. Она подняла голову, услышав его шаги, и её лицо, обычно строгое и непроницаемое, на мгновение дрогнуло. Она сделала короткий выдох - почти незаметный, такой, что любой другой человек не обратил бы на него внимания, - и снова опустила глаза к монетам. Она не улыбнулась, не сказала ни слова, не сделала шага ему навстречу. Но Уильям знал свою мачеху. Он знал, что этот короткий выдох, эта едва заметная расслабленность в плечах, которую она не смогла скрыть, были для неё тем же, чем для других женщин были объятия и поцелуи. Маргарет Коул не умела говорить о чувствах, но она умела ждать и верить. И сейчас она увидела, что её вера не была напрасной. «Доброе утро, матушка», - сказал Уильям, подходя к стойке. Голос его звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё ещё ныла та пустота, которую невозможно было заполнить ни джином, ни работой, ни словами. Маргарет кивнула, не поднимая головы. «Доброе», - ответила она и помолчала. Потом добавила, чуть тише: «Ты выглядишь лучше». Уильям не ответил. Он знал, что это было неправдой - он выглядел так же плохо, просто теперь он был выбрит и причёсан, и эта внешняя опрятность создавала иллюзию здоровья. Но он не стал спорить.

«Твой отец в кабинете», - сказала Маргарет, закрывая коробку с монетами и убирая её под стойку. - «Он... он будет рад, что ты вышел». Уильям знал, что это тоже не совсем правда. Томас Коул не умел радоваться, он умел только требовать и указывать. Но он понимал, что отец действительно ждал его возвращения к работе - не из любви, а из практичности, потому что таверна без второго бармена приносила меньше дохода. Маргарет помолчала, потом взяла со стойки чистую тряпку и протянула её Уильяму. «Может быть, тебе стоит выйти, прогуляться, - сказала она, и голос её звучал осторожно, почти неуверенно - тон, который она позволяла себе редко. - Сходи к своим друзьям. К Итану. Или просто пройдись по улице. Тебе нужно отдохнуть». Уильям взял тряпку и посмотрел на неё. «Не нужно, матушка, - сказал он тихо. - Я приступлю к работе. Слишком уж долго я лежал без дела». Маргарет хотела что-то сказать, но передумала. Она только кивнула и отошла к кухне, оставив его одного за стойкой. Уильям принялся за работу. Он мыл кружки, переставлял бутылки, проверял запасы пива и эля. Его руки двигались механически, но голова работала как часы - холодно, чётко, без остановки. Он думал о том, что через несколько часов здесь появится Итан, как появлялся почти каждый вечер после смены, чтобы выпить стакан тёмного эля и высказаться о том, что накопилось за день. Итан всегда говорил. Он не умел молчать, не умел держать всё в себе, и это было то, что Уильяму сейчас было нужно. Ему нужен был Итан - не как друг, а как источник информации, как мост в тот мир, который находился за дверями таверны, в участках, моргах и полицейских протоколах.

Утро перетекло в день, а день - в ранний вечер. Уильям стоял за стойкой, наливая пиво, подавая эль, принимая монеты и слушая. Посетители говорили, говорили и говорили. Им не нужно было задавать вопросы. Они сами выкладывали всё, что знали, что слышали, что боялись, как выкладывают монеты на стойку - без сожаления, без утайки. Бармен был для них самым безопасным собеседником в мире, потому что он не мог разболтать тайны, не мог осудить, не мог использовать их слова против них. Он был просто человеком за стойкой, который кивал, улыбался и наливал выпивку. И они говорили. О работе. О ценах на хлеб. О новой канализации, которую прокладывали на соседней улице. О женщинах. И, конечно, о монстре.

«Слышал, ещё одну нашли, - сказал толстый мясник, которого звали Робертс, и отхлебнул из кружки так, что пена потекла по его жирным пальцам. - В Уайтчепеле. Снова с перерезанным горлом». Его собеседник, худой извозчик с пожелтевшими от табака усами, покачал головой. «Говорят, это какой-то доктор. Или мясник. У него рука лёгкая, говорят, как у хирурга». Робертс фыркнул, вытирая рот рукавом. «Доктор? Да какой доктор станет шляться по задворкам и резать шлюх? Это бродяга какой-то, из тех, что в ночлежках спят. Псих». Уильям слушал, вытирая кружку, и его лицо оставалось бесстрастным, как у статуи. Он не перебивал, не задавал вопросов. Он просто запоминал. Каждое слово. Каждое имя. Каждое предположение. Он не верил ни одному из них - он знал, что слухи и правда - это разные вещи, и что правда всегда проще и страшнее слухов. Но он слушал. Потому что в каждом слухе, в каждом шепоте, в каждом пьяном бормотании могла быть крупица того, что ему было нужно. Крошечная деталь, которая однажды сложится в общую картину.

Время тянулось медленно, как патока в холодном подвале. Уильям считал минуты, но не показывал этого. Он улыбался, кивал, наливал, считал сдачу. Когда за окнами начало темнеть, а газовые фонари зажглись жёлтым, неровным светом, дверь таверны открылась, и вошёл Итан. Все, кто был в зале, повернули головы - инспектор в полицейском мундире всегда привлекал внимание. Итан был высоким, широкоплечим, с военной выправкой, которую не могли сломать ни бессонные ночи, ни тяжёлая работа. Его темно-красные волосы, цвета старого вина, были зачёсаны назад - короткая мужская стрижка по уставу. Абсолютно чёрные глаза оглядели зал, и несколько посетителей поспешно отвернулись, сделав вид, что увлечены разговором. Итан Бёрт не был злым человеком, но его внешность - высокая, суровая, с глазами, в которых не было видно зрачков - действовала на людей угнетающе. Он подошёл к стойке, снял каску и положил её рядом с собой, затем сел на высокий табурет и устало вздохнул. «Эля, Уилл. Тёмного», - сказал он. Голос его был хриплым, как у человека, который слишком много говорил за день и слишком мало пил. Уильям наполнил кружку тёмным элем, поставил перед Итаном и отступил на шаг. Он не торопился начинать разговор. Он знал, что Итан заговорит первым - он всегда говорил первым.

Итан сделал долгий глоток, поставил кружку и вытер губы тыльной стороной ладони. «Ну, смотрю, ты вышел из своей норы, - сказал он, и в его голосе слышалась не насмешка, а облегчение. - А то я уже начал думать, что ты там сгниёшь вместе с бутылкой». Уильям пожал плечами, продолжая протирать кружку, которую держал в руках. «Не сгнил ещё», - ответил он тихо. Итан хмыкнул. «Я рад, что ты вышел на работу. Правда рад. Нельзя так замыкаться в себе, Уилл. Ты живой человек, а не труп». Уильям кивнул, и это был один из тех кивков, которые не означают согласия, а только показывают, что ты слышал. Он помолчал, собираясь с мыслями, и потом, почти небрежно, сказал: «Как там дела? В участке». Итан вздохнул, нахмурился, и его рука автоматически взъерошила жесткие бордовые волосы - жест, который Уильям знал с детства, жест, который означал, что Итан в стрессе. «Тяжело, - сказал он. - Начальство давит. Все эти убийства в Уайтчепеле... ты слышал, конечно. Газеты трубят на каждом углу. Уже вторую неделю паника». Он сделал ещё один глоток и продолжил, понижая голос: «Вчера нашли четвёртую». Уильям замер. В его голове что-то щёлкнуло - как фотографический затвор. Четвёртая. Он знал, что третьей была Лили. Он читал про первую и вторую - Мэри Николс и Энни Чепмен. Значит, после Лили была четвёртая. Четвёртая жертва Уайтчепелского Монстра. Он не знал её имени, не знал, где её нашли, как именно её убили. Но он почувствовал, как внутри холодной капли стекает по позвоночнику - холодный, чистый гнев, который он не позволял себе чувствовать с той ночи на заднем дворе. «Четвёртая», - повторил он тихо, скорее себе, чем Итану. Итан кивнул. «Да. Её нашли вчера на Бернер-стрит. Элизабет Страйд. Такая же история - перерезанное горло, разрез на животе. Но её успели заметить, кто-то из прохожих спугнул убийцу, и он не успел вынуть органы. Не повезло ей, но повезло нам - теперь есть хоть какая-то зацепка». Уильям слушал и чувствовал, как его пальцы сжимают кружку сильнее, чем нужно. Элизабет Страйд. Четвёртая. А кто будет пятой? Шестой? Он не знал, но он знал, что, если ничего не сделать, они будут умирать и дальше, одна за другой, пока кто-нибудь не остановит этого человека. И он решил, что этим человеком станет он.

Уильям поставил кружку на место и повернулся к Итану. Он смотрел на него ровно, спокойно, без вызова, но с такой напряжённой тишиной, что Итан невольно насторожился. «Слушай, Итан», - сказал Уильям, и голос его был таким же спокойным, как если бы он обсуждал погоду или цены на хлеб. Он наклонился к стойке, опершись на неё локтями, и заговорил чуть тише, чтобы никто из посетителей не услышал: «Ты ведь следишь за этим делом, да? За этим Уайтчепелским Монстром?» Итан нахмурился, его абсолютно чёрные глаза сузились, и он осторожно ответил: «Ну, я же инспектор, Уилл. Это моя работа». Уильям кивнул, и в этом кивке было что-то такое, что заставило Итана напрячься. «Тогда я хочу тебе кое-что сказать. Не здесь. Не сейчас. Но я хочу, чтобы ты меня услышал». Он помолчал, переводя взгляд с лица Итана на кружку, которую только что протирал, и потом, небрежно, но чётко, произнес: «Я могу помочь тебе найти того, кто стоит за именем Уайтчепелского Монстра». Итан замер. Его рука, которая уже подносила кружку к губам, остановилась на полпути, и он медленно опустил её на стол. Тишина повисла между ними, тяжёлая, напряжённая, как перед грозой. Итан смотрел на Уильяма так, будто видел его впервые. «Ты... что? - переспросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом. - Уилл, ты понимаешь, что говоришь? Это серьёзное дело. Полиция Скотленд-Ярда уже две недели бьётся над ним, а ты... ты бармен». Уильям не обиделся на эти слова, потому что он знал, что Итан сказал их не со зла, а со страха. Итан боялся за него. Он боялся, что Уилл сделает что-то глупое, что навредит себе, что попадёт в беду. И, возможно, он был прав. Но Уильям знал, что он тоже прав. И он сказал это спокойно: «Я умнее этих легавых, Итан. Тебя в том числе. Ты сам это знаешь». Итан хотел возразить, но Уильям перебил его - мягко, но твёрдо: «Зачем задавать вопросы, ответ на которые очевиден? Этот монстр убил мою подругу. Главные улики я уже нашёл. И пока ты не согласишься со мной работать, я не скажу тебе ни одной из них».

Итан молчал целую минуту. Он смотрел на Уильяма, и его лицо менялось: сначала гнев, потом недоумение, потом сомнение, и наконец - понимание. Он вздохнул, провёл рукой по лицу и тихо, почти с уважением, сказал: «А ты на язык острый, мелкий ты засранец». Уильям не улыбнулся. Он смотрел на друга и ждал. Итан сделал ещё один глоток, снова вздохнул и, отвернувшись к стойке, сказал тихо, чтобы никто не услышал: «Если я соглашусь... и мы реально найдём того, кто стоит за именем Уайтчепелского Монстра... что мне достанется?» Уильям ответил сразу, без колебаний: «Достанется слава. Почёт. Повышение. Всё, что ты хочешь. Тебе нужно просто... каждый день отправлять мне письмо с подробностями об этом деле через уличных детей. Больше ничего». Итан помолчал, обдумывая. Его пальцы барабанили по стойке, и в этом стуке слышалось напряжение. «И что я получу от этого, если всё пойдёт не так? - спросил он. - Если меня поймают? Если узнают, что я сливаю информацию бармену из Уайтчепела?» Уильям посмотрел на него прямо, и его взгляд был холодным и твёрдым, как сталь. «Если что-то пойдёт не так, - сказал он, - это будет на твоей совести, Коул».

Итан усмехнулся - коротко, нервно, но в этой усмешке было принятие. Он взял кружку, допил остатки эля, поставил её на стойку и встал. «Я подумаю, - сказал он, надевая каску. - Но если я решу согласиться... ты первый узнаешь». Уильям кивнул. Итан развернулся и вышел из таверны, оставляя за собой звук шагов на деревянном полу, и Уильям смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди загорается огонь. Не гнев. Не ярость. Холодный, чистый, расчётливый огонь решимости. Он сделал первый шаг.

Вечер спустился на Лондон, как тяжёлое чёрное покрывало. Улицы Уайтчепела погрузились в туман, и газовые фонари горели тускло, больными жёлтыми огоньками, которые едва пробивали серую мглу. Таверна «Сломанный ключ» гудела голосами, звеном кружек и смехом, но для Уильяма этот шум был далёким, как звук за толстой стеной. Он дождался, когда посетителей стало меньше, и Маргарет взяла управление на себя. «Я поднимусь наверх, - сказал он ей. - Нужно проветриться». Она не спросила зачем. Она знала, что он делает это не для того, чтобы убежать от работы, а для того, чтобы остаться наедине с тем, что было у него внутри. Он поднялся по деревянной лестнице на третий этаж - туда, где были старые, почти заброшенные комнаты, и вышел на балкон, который выходил на крыши соседних домов.

Туман лежал внизу, густой, как вата, скрывая улицы и переулки. Город спал или делал вид, что спит. Уильям достал из кармана трубку, которую редко курил, но носил с собой, как старую привычку, и зажёг её. Табак был дешёвым, горьким, и дым щипал горло, но Уильям не обращал на это внимания. Он стоял у перил, глядя вниз, и курил. Он думал о Лили. О её чистых подошвах. О том, кто мог принести её тело к заднему двору таверны. О том, почему Потрошитель выбрал именно её. Что он искал? Что он хотел? Уильям не знал, но он знал, что найдёт ответ. Он сжал трубку в зубах, и его глаза, каштановые, цвета мореного дуба, сканировали улицу внизу. Вдруг что-то привлекло его внимание. Фигура. На противоположной стороне улицы, в тени фонаря, мелькнул силуэт. Человек спешно шёл в сторону переулка, и в его руках что-то было. Что-то тяжёлое, что он прижимал к себе, как драгоценность. Уильям прищурился, но туман был слишком густым, чтобы разглядеть детали. Фигура скрылась за углом, и через несколько секунд её поглотила тьма. Уильям стоял неподвижно, глядя в пустоту, на то место, где только что была фигура. Его сердце билось ровно и спокойно. Он не знал, кто это был. Он не знал, что этот человек нёс. Но что-то внутри него - холодный, расчётливый инстинкт - сказало: это не случайность. Он докурил трубку и затушил её о перила. Ночь была длинной, и он знал, что его работа только начинается. Внизу, в Уайтчепеле, скрывался убийца, который ждал. И Уильям Коул, бармен из «Сломанного ключа», был готов ждать его в ответ.

От автора 🌺

Честно говоря это работа самая сложная,вы наверное заметили что эта книга отличается от других очень сильно? Над другими книгами я не трудясь,быстро,и легко пишу главы. Но в этой книге мне приходится искать факты,синонимы,и другое чтобы книга не вышла как у пятиклашки.