Письма из ада

«Легавые грубо переворачивали то, что осталось от Лили, а я застыл рядом, задыхаясь от животного, дикого страха. Меня тошнило от запаха её крови, пальцы судорожно сводило на бочонке, но я не мог даже закрыть глаза, чтобы развидеть этот ад».

Отец послал меня за бочкой пива. Сказал, не обернувшись даже, будто я был не сыном, а частью таверны - стойкой, стулом или медным котлом на кухне. «Уилл, спустись, возьми. Забегалов привёз свежую партию, скинул в заднем дворе». Томас Коул не любил, когда товар лежит не на месте. Он был человеком порядка, дисциплины и крепких рук, которые умели и кружку налить, и по физиономии съездить, если посетитель слишком громко требовал добавки. Я не спорил. Я вообще редко спорил с отцом - не из страха, а из привычки, которая въелась глубже, чем табачный дым в дубовые балки потолка. На кухне Маргарет мыла медный котёл. Она не подняла головы, когда я проходил мимо, только рука её на мгновение замерла над мокрой тряпкой, будто она хотела что-то сказать, но передумала. Мачеха всегда знала больше, чем говорила, и молчала так, что её тишина была громче любых слов. Я толкнул заднюю дверь, и холодный ночной воздух ударил в лицо - влажный, тяжёлый, пропитанный запахом гниющих устричных ящиков, сырой древесины и того особого смрада, который называют дыханием Уайтчепела. Туман стелился низко, липкими клочьями обволакивая ноги, и газовый фонарь у входа в переулок чадил жёлтым, больным светом, едва пробивая серую пелену.

Я сделал три шага к бочкам, которые темнели у стены, и тут моя нога остановилась сама собой. Всё тело остановилось, будто наткнулось на невидимую стену. Сначала я не понял, что именно заставило меня замереть. Потом увидел. У перевёрнутой бочки, той самой, что стояла ближе всех к стене, лежало что-то, что поначалу я принял за выброшенный мешок с тряпьём. Серое, тёмное, распластанное. Слишком большое для мешка. И от этого «чего-то» тянуло железом. Кровью. Эту вонь нельзя было спутать ни с чем - ни с гнилыми устрицами, ни с туманом, ни с помойной ямой, которую хозяин соседней лавки не вывозил уже месяц. Я знал этот запах. Я читал о нём в книгах по анатомии, которые держал под кроватью, пряча от отца. Томас Коул считал, что сын его должен наливать пиво, считать выручку и когда-нибудь взять таверну в свои руки, а не забивать голову чепухой про человеческое тело и хирургические разрезы. Знать запах по книгам и почувствовать его из чужой, раскромсанной плоти - это были две разные вещи. Это были две разные вселенные. Лили лежала животом вниз, головой к стене, будто пыталась заползти в щель между бочками и спрятаться, как крыса, которую загнали в угол. Но та часть спины, что открылась разорванным платьем, была не спиной больше. Она была мясной лавкой.

Разрез начинался у неё под шеей, там, где рыжевато-каштановые волосы переходили в бледную кожу, и тянулся вниз, через лопатки, до самого позвоночника. Позвоночник был белым, чистым, как слоновая кость в анатомическом театре, который я никогда не посещал, но представлял сотни раз, засыпая под стук колёс на Коммершл-роуд. Внутри разреза не было ничего. Кто-то вынул всё, что там было - лёгкие, сердце, желудок, может быть даже печень, - оставив пустую впадину, обведённую рёбрами, как корзину, из которой вытряхнули содержимое. Кровь ещё не запеклась, она блестела в свете ручного фонаря, который держал какой-то констебль, и я смотрел, как она блестит, и не мог отвести взгляд. Не потому что хотел смотреть. Потому что глаза отказались подчиняться. Патрульных было трое. Один, совсем молодой, с жидкими усами и испуганными глазами, стоял у стены и крестился. Его губы шевелились, но я не слышал слов - только хриплое дыхание, вырывающееся из его груди, будто он только что пробежал милю. Второй, с саквояжем, полицейский хирург, стоял на коленях в луже, и его руки в чёрных перчатках дрожали. Он бормотал что-то себе под нос, наклоняясь к ране, и голос его поднимался до испуганного фальцета. «Господи Иисусе, - шептал он, - Господи Иисусе Христе. Кто это сделал? Кто это мог сделать?» Третий был Итан. Инспектор Итан Бёрт, мой друг, который иногда заходил в таверну после смены, пил тёмный эль и жаловался на жизнь. Высокий, широкоплечий, с военной выправкой, которую ничем не сломить. Сейчас он не походил на себя. Его абсолютно чёрные глаза смотрели на тело Лили с такой усталостью, будто он видел это тысячу раз и ещё тысячу увидит, пока не сойдёт с ума или не выпьет себя до смерти. «Уилл», - сказал он, заметив меня. Голос у него был тихий, осторожный, как у человека, который боится спугнуть зверя. Я не ответил. Я смотрел на Лили и не мог пошевелиться. Меня тошнило. Пальцы вцепились в край бочонка так, что заныли суставы, ногти впились в сырое дерево. Я хотел закрыть глаза, но веки не слушались. Я хотел отвернуться, но шея застыла, как замороженная. Итан сделал шаг ко мне, загораживая тело, но я всё равно видел - через его плечо, через рукав мундира, через медную пуговицу, тускло блестевшую в свете фонаря. Я видел разрезанную спину Лили, её волосы, слипшиеся от крови, её руки, вытянутые вдоль тела, с обкусанными ногтями, на которых не было лака, никогда не было лака, потому что на что ей лак, если она спит в ночлежке и ест раз в день. «Уведи его», - сказал хирург, даже не подняв головы. «Не надо ему здесь быть. Не для этого». Итан взял меня за плечо, и его пальцы, сильные, грубые, вцепились в мою рубашку. «Пойдём, Уилл. Ты здесь не нужен. Пойдём». Я не пошёл. Я стоял, как столб, и смотрел, как констебль накрывает тело Лили куском брезента, который кто-то принёс из участка. Брезент был старым, с дырами, и сквозь одну из дыр я всё равно видел её волосы. Рыжевато-каштановые. Растрёпанные. Теперь уже навсегда растрёпанные.

Неделю спустя я сидел в своей комнате, и джин сделал мысли острыми, как бритва, которой мясник в лавке на углу разделывает туши. Комната была мрачной, запущенной, похожей на логово больного зверя, который заполз в нору умирать, но почему-то ещё дышал. Шторы были задёрнуты, но это не имело значения - окно выходило на ту же кирпичную стену, что и всегда, и никакого солнца там не водилось даже в полдень. Воздух спёкся в густую смесь табачного дыма, испарений джина и запаха немытого тела - моего тела, которое я не мыл уже три дня, потому что не видел в этом смысла. Бумаги - газетные вырезки, клочки с записями, карты Лондона, испещрённые пометками - валялись на столе, на полу, на подоконнике, на кровати. Окурки лежали в разбитом блюдце, в пустой кружке из-под эля, прямо на половицах, где они оставили чёрные обожжённые следы. Я не брился несколько дней. Тёмно-болотные волосы свисали жирными прядями на лоб, и я то и дело отбрасывал их рукой, но они снова падали, будто издевались. Рубашка, когда-то белая, стала серой, с тёмными пятнами пота на груди и под мышками. Рукава закатаны неровно, один выше, другой ниже, и мне было всё равно. В правой руке, сжимавшей подлокотник кресла, была бутылка. Не пиво, не портер - дешёвый джин из лавки Робертса, тот самый, которым поили матросов в доках, чтобы они забыли, как зовут их жён и сколько детей оставили на берегу. Жидкость была мутной, пахла скипидаром и чем-то приторно-сладким, от чего через полчаса начинала болеть голова. Я пил не для того, чтобы забыться. Алкоголь давно перестал приносить забытье. На седьмой день он перестал даже пьянить как следует. Теперь он только разгонял кровь, делал мысли не мутными, а странно-острыми, как лезвие, - холодными, скользкими, опасными. Каждый глоток обжигал горло, и я чувствовал, как тепло растекается по груди, но не согревало оно, а разъедало, как кислота. С каждой новой порцией мир за окном терял цвета, а мир внутри черепа обретал очертания кристалла: грани, углы, неумолимую математику боли.

Я не плакал. Ни разу за эту неделю. Слёзы не шли - будто в глазах высохло всё, что могло плакать. Вместо них в груди сидела тяжёлая, горячая глыба, и каждый вдох был словно я вдыхаю не воздух, а мелкий песок, который царапает изнутри и застревает в лёгких. На столе, среди газет и окурков, лежала вещь. Серая шерстяная лента, дешёвая, с вылезшими нитками, которой Лили подвязывала волосы, когда они выбивались из её вечного, чуть растрёпанного пучка. Я нашёл её тогда, в заднем дворе, после того как полиция ушла и разрешила мне подойти. Она лежала в трёх футах от тела, прилипшая к мокрому булыжнику. Я подобрал её, зажал в кулак и не разжимал, пока не пришёл домой. Моя ладонь тогда была красной - от грязи, от крови, от отпечатка этой ленты. Теперь лента лежала на столе, и я смотрел на неё, делая глоток за глотком. Бутылка постепенно пустела. Джин кончался. А мысли становились только яснее.

Воспоминание пришло само, без спроса, как приходит зубная боль - неожиданно и невыносимо. Мы сидели в таверне, за угловым столиком у окна, откуда Лили любила смотреть на улицу. Она всегда садилась так, чтобы видеть дверь, видеть, кто входит и кто выходит. Привычка женщины, которая всю жизнь ждала опасности с любой стороны. Это было за несколько недель до того, как переулок получил её тело. Лили опустошила кружку тёмного эля, которую я поставил перед ней тайком от отца - Томас Коул не одобрял, когда я поил знакомых за счёт заведения, даже если это была лучшая подруга, у которой не было ни фартинга. Она поставила кружку на стол, вытерла губы тыльной стороной ладони и улыбнулась своей кривоватой улыбкой, от которой венушки на её худом носу собирались в гармошку, а глаза - яркие, зелёные, как мох на старых камнях - становились почти красивыми. «Ох, Уилл... - сказала она, и голос у неё был хриплый, надорванный, но весёлый, несмотря на всё, несмотря на то, что я знал, где она будет спать сегодня ночью. - Спасибо, что хочешь помочь, но я сама заработаю». Я тогда попытался возразить. Сказал, что не надо ей ходить по тем улицам, что у меня есть деньги, что можно снять комнату на две недели, хотя бы до первого дождя. Я сказал слишком много, слишком быстро, и она перебила меня, стукнув кружкой по столу так, что эль плеснулся на столешницу. «Уилл. Я сказала - сама. Мы с тобой одного поля ягоды, или ты забыл?» Она не хотела быть мне обязанной. Не хотела стоять ниже. Она хотела быть равной, даже если эта равность означала спать на соломе, торговать своим телом и каждое утро просыпаться с мыслью, что сегодня может стать последним днём. Гордая. Чёртовски гордая. Я смотрел на неё тогда и думал: она не переживёт зиму. У неё нет тёплого пальто, нет крепких ботинок, нет никого, кто бы приютил её, если она заболеет. Я не знал, что она не переживёт даже августа.

В дверь постучали. Тихо, без требования, без настойчивости - два коротких удара, пауза, ещё один. Маргарет умела стучать так, чтобы не разбудить, но дать знать, что она здесь. Дверь приоткрылась, и мачеха вошла, неся поднос. Её лицо было серьёзным, как всегда. Строгая осанка, серая кожа, глаза, которые видели слишком много за сорок два года, чтобы удивляться чему-то ещё. На подносе стояла тарелка с горячей кашей, накрытая чистым полотенцем, чтобы не остыла, кружка горячего чая и газета, сложенная вчетверо. Маргарет поставила поднос на единственное свободное место на столе - отодвинув локтем гору бумаг и смахнув на пол два окурка - и только потом перевела на меня взгляд. Холодный, оценивающий взгляд женщины, которая привыкла считать деньги, вести бухгалтерию и не позволять эмоциям портить баланс. «Съешь», - сказала она, и голос у неё был такой же, как всегда: без ласки, без раздражения, просто констатация факта. Я не ответил. Я смотрел на кашу и чувствовал, что не могу проглотить даже глоток чая. Маргарет помолчала, потом взяла со стола грязную кружку, понюхала её, скривилась - от джина, от табака, от запаха разложения, который, наверное, уже пропитал всю комнату - и поставила обратно. «Твой отец злится», - добавила она. - «Говорит, что за стойкой некому работать. Я сказала ему, что ты заболел». Пауза. Она смахнула со стола ещё два окурка, поправила ленту Лили, будто это была обычная вещь, а не реликвия мертвеца. «Болезнь пройдёт», - сказала она и вышла. Так же тихо, как вошла. Она не сказала «вставай», не сказала «возьми себя в руки», не сказала «Лили была всего лишь...» Она принесла еду и ушла. Этого было достаточно. Этого было больше, чем любые слова, потому что Маргарет не умела говорить о чувствах, но умела кормить - и это было её языком любви.

Я подождал, пока её шаги затихнут на лестнице, потом взял газету. «The Star», выпуск от десятого сентября 1888 года. Читал медленно, хотя мог пробежать глазами за минуту - память у меня была феноменальная, я запоминал страницы целиком, как фотографию, но сейчас я впивался в каждое слово, будто искал между строк то, чего не хватало. Буквы прыгали перед глазами - не от джина, джин тут был ни при чём, - от того, что я слишком долго не спал и слишком много думал.

«КРОВАВЫЙ ТЕПЕРЬ УАЙТЧЕПЕЛ: МОНСТР НАНОСИТ ВТОРОЙ УДАР! Скотленд-Ярд расписывается в собственном бессилии, пока невидимый палач режет женщин прямо под носом у патрулей. Ужас, охвативший Ист-Энд после зверского убийства несчастной Мэри Энн Николс в Бакс-Роу чуть более недели назад, сегодня перерос в абсолютную, дикую панику. В субботу на рассвете тихий двор дома №29 по Ханбери-стрит окрасился кровью новой жертвы. Ею стала Энни Чепмен, чье тело было изуродовано с такой расчетливой, дьявольской жестокостью, какая едва ли под силу обычному человеку. Наш корреспондент передает с места событий: чудовище не просто лишает своих жертв жизни - оно забирает трофеи. С пальцев мисс Чепмен были грубо сорваны грошовые латунные кольца, а её личный набедренный карман вывернут наизнанку. На земле, в шаге от залитых кровью волос несчастной, полиция обнаружила зловещую улику: клочок конверта с гербом Королевского Сассекского полка. Лондон задается вопросом: кто этот неуловимый демон? Жители Уайтчепела шепчутся об одиноком мяснике в окровавленном кожаном фартуке, который крадется в тумане с длинным хирургическим ножом. Торговцы и рабочие уже формируют отряды бдительности, не надеясь на официальное следствие. Если тайный убийца - которого репортеры уже окрестили „Уайтчепелским Монстром" - совершил два столь схожих и страшных преступления за столь короткий срок, то ни одна одинокая женщина на темных улицах Лондона не может считать себя в безопасности. Кто станет третьей? И сможет ли полиция остановить этот кошмар до того, как город захлебнется в крови?»

Я отложил газету на колени и закрыл глаза. И сразу увидел её. Не во сне - наяву, за закрытыми веками, будто кто-то включил волшебный фонарь и проецировал картинку прямо на внутреннюю сторону моих век. Задний двор. Бочки. Туман, лижущий стены. Тело Лили, повёрнутое лицом вниз, с разрезом от шеи до позвоночника. Полицейские. Констебль, который крестился. Хирург, который выпрямился наконец, снял перчатки и сказал: «Органы изъяты. Чисто. Очень чисто. Как будто их вынули руками, а не ножом». Итан, который отдавал приказы тихим, сорванным голосом. Я начал прокручивать в голове каждую деталь. Не то, что я чувствовал - чувства теперь были под запретом, - а то, что я видел. Глазами. Всё, что запечатлелось в этой проклятой памяти, которая никогда ничего не забывает. И увидел.

Когда констебль переворачивал тело - осторожно, с каким-то болезненным почтением, будто боялся причинить боль мёртвой - я посмотрел на подошвы её туфель. Стоптанные, старые, на левом ботинке подошва отходила от мыска - я помнил это, потому что Лили как-то жаловалась, смеясь, что вода натекает, когда идёт дождь, и она чувствует себя рыбаком в дырявой лодке. Но в ту ночь подошвы её туфель были чистыми. На них не было свежей дворовой грязи, ни мокрого песка, ни угольной крошки, которой был усыпан весь переулок. Только сухая старая пыль, серая, мелкая, как та, что оседает на подоконниках в засушливое лето. Я открыл глаза. Сердце забилось быстрее, но лицо оставалось каменным - джин и бессонница сделали своё дело, превратив меня в статую, которая только пьёт и смотрит. Лили не пришла сюда сама. Потрошитель не убивал её здесь. Её убили в сухом, чистом месте - в карете, в пролётке, внутри закрытой комнаты неподалёку, в подвале с дощатым полом - а сюда труп привезли или принесли на руках, спрятав за бочки, воспользовавшись туманом как прикрытием. Зачем? Зачем рисковать, тащить тело через пол-Уайтчепела? Может быть, он хотел, чтобы её нашли именно здесь. Может быть, он знал, что Лили работала рядом с таверной. Может быть, он знал меня. Может быть, это было послание. Я отогнал эту мысль, как отгоняют муху от лица. Не сейчас. Не время для паранойи. Только факты.

Я снова закрыл глаза. Представил, как убийца подходит к Лили. Если бы он стоял лицом к ней, она успела бы закричать. Лили умела кричать - я слышал, как она кричит на уличных торговцев, которые пытались её обсчитать, как она кричит на пьяных, которые приставали к ней на улице. Она бы заорала так, что стёкла бы задребезжали. Успела бы схватить его за одежду - за пальто, за рубашку, за воротник. Под её ногтями остались бы волокна сукна или шерсти. Но под ногтями Лили было чисто. Я помнил это отчётливо - когда я смотрел на её руки, тонкие, синие от холода, с обкусанными ногтями, под ними не было ничего. Ни грязи, ни крови, ни ткани. Только чистая кожа. Значит, удар был сзади. Она не видела его. Не ждала. Не успела даже повернуться. А чтобы нанести такой разрез сзади - от шеи до позвоночника, держа нож у горла, проводя лезвием вдоль спины, - нужно быть левшой. Правой рукой это сделать невозможно. Неудобно, не хватит ни силы, ни точности. Только левой. Я усмехнулся - первый раз за неделю. Усмешка вышла невесёлой, горькой, от неё потрескавшиеся губы заболели, а во рту стало ещё суше. Полиция будет опрашивать всех подозрительных правшей Ист-Энда. Они сузят круг не в ту сторону, упустят время, пропустят главного. А я отсек девяносто процентов подозреваемых одной деталью. Одной маленькой, незаметной деталью, на которую никто не обратил внимания, потому что все смотрели на рану, на кровь, на пустоту внутри, а не на подошвы и ногти.

Я встал. Ноги дрожали, комната качнулась - джин и голод дали о себе знать. В ушах зашумело, и на секунду мне показалось, что я сейчас упаду в обморок, как девчонка, которая впервые увидела мышь. Но я удержался. Ухватился за спинку кресла, постоял, выдохнул. Потом оделся: серое твидовое пальто, которое не чистил со дня смерти Лили, кепка-восьмиклинка, надвинутая на лоб. Сунул в карман несколько монет - тех самых, что Маргарет оставляла на камине каждое утро, чтобы я мог купить себе хлеб или газету. Не взглянув в зеркало, не пригладив волосы, я вышел, не сказав ни отцу, ни мачехе ни слова. Томас Коул стоял за стойкой и протирал стаканы; он поднял голову, увидел меня, и его широкое лицо с седеющими бакенбардами дёрнулось. «Уилл...» - начал он, но я прошёл мимо, не останавливаясь. Он сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей, но ничего не сказал. Маргарет на кухне вытирала пол; она проводила меня долгим взглядом и вернулась к работе.

Я шёл в читальный зал на Коммершл-роуд, тот самый, где бедняки могли читать газеты бесплатно, платя только тишиной и чистотой рук. Помещение было тесным, с низким потолком, пахло воском и дешёвым табаком. За длинным столом сидели трое или четверо - старик с дрожащими руками, который читал одну и ту же страницу уже час, молодой рабочий с мозолистыми пальцами, листавший объявления о найме, мальчик лет тринадцати с воспалёнными глазами, который перерисовывал карту Африки в потрёпанную тетрадь. Я прошёл к полкам, где лежали подшивки газет за последние две недели, и принялся перебирать их с той сосредоточенностью, которая, наверное, делала меня похожим на маньяка. «The Times». «The Daily Telegraph». «The Star». «The Pall Mall Gazette». Я искал описания первых двух убийств - Мэри Энн Николс, убитой тридцать первого августа, и Энни Чепмен, убитой восьмого сентября. И нашёл. По первой жертве доктор Рис Ллевеллин, полицейский хирург, дал показания, которые были напечатаны почти дословно. Я читал и чувствовал, как сердце начинает биться чаще, но лицо оставалось каменным. «...помимо глубокого рассечения горла, на левой стороне челюсти обнаружены две параллельные поверхностные царапины, вероятно, оставленные ногтями жертвы во время агонии».

Я закрыл глаза, представил. Мэри Энн Николс, первая. Её нашли в Бакс-Роу, с перерезанным горлом и распоротым животом. На левой стороне челюсти - две царапины. Параллельные. Значит, она не умерла мгновенно. Она успела поднять руку. Успела вцепиться ногтями в то, что было перед её лицом. Под её ногтями должны были остаться волоски, если у убийцы была борода или усы. Или частицы кожи, если он брился начисто. Но в отчёте об этом ничего не говорилось. Ни слова о том, что нашли под ногтями жертвы. Значит, либо убийца гладко выбрит и его кожа не оставила следов, либо он носил маску, либо он настолько хладнокровен, что после убийства вычистил ногти Мэри, что было безумием, невозможным на тёмной улице под угрозой появления патруля. Я записал это в своей голове крупными буквами: убийца - гладко выбрит или носит маску.

По второй жертве доктор Джордж Филлипс, который осматривал тело Энни Чепмен на Ханбери-стрит, показал нечто иное. Газета цитировала его слова с той леденящей кровь точностью, которую репортёры любили больше всего: «...вокруг ужасной раны на животе присутствуют хаотичные насечки. Кожа надрезана в двух местах под острым углом, что указывает на судорожные, неконтролируемые движения руки убийцы при извлечении оружия». Я перечитал это три раза. Медленно, шевеля губами, как мальчишка, который только учится складывать буквы в слова. Сначала - холодный, точный разрез, как у мясника, который разделывает тушу сотый раз в жизни. Или как у хирурга, который делает разрез в анатомическом театре, зная, где проходит каждая артерия. Потом - дрожь. Судорога. Хаотичные насечки. Что заставило его руку дрожать? Страх? Возбуждение? Или он терял контроль над собой? Или, может быть, он получал удовольствие? От самого убийства? От того, что вынимает нож? От звука лезвия, проходящего между рёбер, от тепла крови, текущей по пальцам? Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и подавил её, как подавлял всё последнюю неделю. Не время. Не место. Потом. Я положу это на полку и вернусь, когда буду готов.

Я вышел из читальни в серый, мокрый день. Туман облепил лицо, как паутина - липкий, холодный, пахнущий Темзой и углём. Я постоял на ступеньках, глядя, как кэб медленно тащится по мостовой, как женщина в чёрном платке несёт тяжёлую корзину, как мальчишка-газетчик орёт: «Два убийства в Уайтчепеле! Монстр на свободе!» - и люди проходят мимо, отворачиваясь, потому что им страшно, потому что они не хотят знать, потому что это не их женщины, не их улицы, не их беда. Я посмотрел на свои руки. Грязные, с заусенцами на пальцах, с чёрной каймой под ногтями, с потрескавшейся кожей на костяшках. Вспомнил её руки. Лили. Тонкие, синие, с обкусанными ногтями - и чистыми под ногтями. Теперь у меня было четыре зацепки. Место убийства - не там, где нашли тело. Убийца - левша. На лице первой жертвы - царапины от ногтей, значит, она видела его лицо, и на нём не было густой растительности. Судорожные движения при извлечении ножа - значит, он торопился или терял контроль, или наслаждался. Этого было мало. Смехотворно мало. Но это было начало. Кирпичик. Фундамент.

Я поднял воротник пальто и пошёл домой. В кармане лежала медная монета, и я сжимал её так, что она врезалась в ладонь, оставляя красный след. Мне хотелось пить - не джин, а простой воды, потому что горло пересохло, а язык стал шершавым, как наждак. Мне хотелось спать - так, чтобы провалиться в чёрную пустоту без снов, без воспоминаний, без её лица. Мне хотелось кричать - на всю улицу, на весь Лондон, чтобы стёкла задребезжали и люди высовывались из окон, думая, что кто-то умер. Но вместо этого я шёл по грязной лондонской мостовой, переступая через лужи, и думал только об одном. Не о джине, который ждал меня в комнате. Не об отце, который злился. Не о Маргарет, которая принесёт завтра новый поднос с едой и газетой. Я думал о том, что теперь знаю чуть больше, чем полиция. И что завтра я узнаю ещё. И послезавтра - ещё. А когда я узнаю всё - я найду его. И тогда... Я не знал, что будет тогда. Я знал только одно, и оно стучало в висках в такт шагам, горело в груди, выжигало джин из крови.

Я всё так не оставлю.

От автора 🌺✨

Эта глава стала для меня самой сложной работой из всех, что я писала! Другие истории я придумывала с нуля - персонажей, сюжет, мир - всё рождалось в голове. Но здесь всё иначе. Половина текста основана на реальных событиях 1888 года, и я не могла ошибиться! Сначала я час смотрела выпуск Михаила Ходоренкова "Джек Потрошитель: главная загадка викторианского Лондона", потом листала Гугл, проверяла каждую деталь - газеты, даты, показания врачей - чтобы случайно не добавить ничего из будущего 💀 И только после этого села писать. Два часа чистого времени, две переписанные версии, одна выброшенная в корзину ✨ Но я сделала!

Знакомьтесь, это Уильям. Именно так он выглядит в моей голове. Как вам Уильям? Делитесь в комментариях! 🖤