деловое предложение

                               Ночной Милан

Они вышли из ресторана через боковой выход, чтобы не наткнуться на фотографов. Вечерний воздух пах нагретым камнем, цветущими липами и близкой грозой — где-то на севере погромыхивало, но над городом небо пока оставалось чистым.

Макс всё ещё держал её за руку. Его ладонь была тёплой, чуть влажной, и он не спешил её отпускать. Виктория чувствовала, как адреналин понемногу отступает, оставляя место приятной усталости и странному, почти эйфорическому спокойствию.

— Знаешь, — сказала она, когда они свернули на виа Данте, в сторону замка Сфорца, — кажется, я только что сожгла все мосты с профессиональной этикой.

— Почему? — Макс покосился на неё с лёгкой усмешкой.

— Потому что я только что целовалась с объектом своего будущего интервью в коридоре ресторана, пока его бывшая девушка рыдала в десяти метрах. Это не очень профессионально.

Он рассмеялся — открыто, легко, так, как она ещё не слышала.

— Знаешь что, инженер? — он остановился и повернулся к ней. — Забудь ты про профессиональную этику. Хотя бы на одну ночь. Завтра ты снова будешь журналисткой, а я — гонщиком. Но сегодня...

— Сегодня? — она приподняла бровь.

— Сегодня мы просто Макс и Виктория. Двое людей, которые почему-то не могут перестать смотреть друг на друга. Идёт?

Она посмотрела в его глаза — голубые, как небо над Монцей в час квалификации, — и кивнула.

— Идёт.

Они шли по ночному Милану, и город расстилался перед ними, как шёлковое покрывало. Огни витрин отражались в мокрой после недавнего дождя брусчатке. Где-то звенели трамваи, где-то смеялись прохожие, выходящие из баров. А они шли и говорили — обо всём и ни о чём.

— Я в детстве ненавидела математику, — рассказывала Виктория, когда они проходили мимо оперного театра Ла Скала. — Представляешь? Меня тошнило от уравнений. А потом в старшей школе у нас появился учитель, который объяснил физику через гонки. Он включал записи Гран-при, показывал, как машины входят в повороты, и говорил: «Вот здесь вектор силы направлен туда-то, а здесь центробежное ускорение составляет столько-то». И меня переключило. Я вдруг поняла, что физика — это не скучные формулы. Это про скорость, про риск, про то, как мир держится в равновесии.

— Поэтому ты пошла в инженеры? — Макс слушал её с неподдельным интересом.

— Поэтому. Но потом оказалось, что работать инженером — это семьдесят процентов отчётов и тридцать процентов бюрократии. А я хотела быть ближе к гонкам. Так я попала в журналистику.

— И теперь задаёшь гонщикам неудобные вопросы о балансе в «Аскари», — он усмехнулся.

— Кто-то же должен, — она пихнула его плечом.

Он рассказал ей о своём отце. Не так, как обычно рассказывал прессе — сухо, сдержанно, — а по-настоящему. О том, как в пять лет впервые сел за карт. Как в восемь впервые победил, и отец ничего не сказал — просто кивнул. О том, как до сих пор, просыпаясь утром в день гонки, слышит в голове его голос: «Ты должен быть лучшим. Всегда».

— Это тяжело? — спросила Виктория тихо.

— Привык, — он пожал плечами. — Но иногда хочется, чтобы кто-то сказал: «Ты молодец. Просто потому что ты есть». Не за победу, не за поул, не за лучший круг. Просто так.

Она остановилась посреди тротуара. Он тоже остановился и обернулся. Она подошла ближе, встала на цыпочки и поцеловала его в щёку.

— Ты молодец, Макс. Просто потому что ты есть.

Он замер. Потом медленно выдохнул и притянул её к себе. Они стояли так несколько секунд — посреди ночного Милана, под окнами спящих палаццо, — и в мире не было ничего, кроме их дыхания и биения сердец.

— Я хочу к воде, — вдруг сказал Макс, отстраняясь. — Здесь недалеко есть пляж. На окраине города. Поехали?

— Сейчас? Ночью?

— А когда ещё? Утром там будут туристы.

Он вызвал такси, и через двадцать минут они стояли на пустынном пляже Лидо-ди-Милано — небольшой песчаной косе на берегу искусственного озера. Вода была тёмной и спокойной, в ней отражались звёзды и огни далёких фонарей. Пахло водорослями, мокрым песком и ночной прохладой.

Виктория скинула туфли и зарылась пальцами в песок.

— Боже, кайф. Я весь день на каблуках.

— Давай сюда, — Макс протянул руку. — Я понесу.

— Что?

— Туфли. Ты же не пойдёшь в них по песку.

Она отдала ему туфли, чувствуя себя немного Золушкой наоборот — не потерявшей, а доверившей. Он взял их в одну руку, а второй сжал её ладонь, и они пошли к воде.

— Только не вздумай меня окунуть, — предупредила она, глядя на тёмную гладь озера.

— Я? — его глаза сверкнули озорством. — Никогда.

И через секунду она уже летела в воду.

— Макс!!!

Холодная вода обожгла кожу, платье намокло мгновенно, волосы прилипли к лицу. Она вынырнула, отплёвываясь и смеясь одновременно, и увидела его — стоящего по пояс в воде, в насквозь мокром костюме, с совершенно счастливым лицом.

— Ты... — она зачерпнула воду и плеснула в него. — Ты покойник!

— О, это вызов!

Он бросился к ней, подхватил на руки и снова окунул — на этот раз нежно, придерживая за затылок. Они барахтались в воде, брызгались, хохотали, как дети, и где-то в процессе Макс стащил с себя пиджак и рубашку, оставшись в одних плавках.

Виктория, устав бороться с налипшим на ноги мокрым шёлком, решительно стянула платье через голову. Осталась в лифчике и трусах — чёрных, кружевных. Макс замер. Капли воды стекали по его груди, по рельефным мышцам живота, по плечам, которые казались вылепленными из мрамора.

— Что? — спросила она, вдруг застеснявшись под его взглядом.

— Ничего, — его голос сел. — Просто... ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

— Ты говоришь это всем девушкам, которых окунаешь в озеро?

— Только тем, которые потом окунают меня в ответ.

Она рассмеялась и поплыла к нему. Вода была прохладной, но когда он притянул её к себе, ей стало жарко — его тело горело, мышцы напрягались под её ладонями, и когда их губы встретились, это было как замыкание электрической цепи.

Она обвила ногами его талию, скрестив лодыжки у него за спиной. Вода поддерживала их, делая движения плавными, почти невесомыми. Его руки блуждали по её спине, по бёдрам, по рёбрам — жадные, изучающие, собственнические. Её пальцы впивались в его плечи, в затылок, в мокрые волосы. Он целовал её шею, плечи, ключицы, а она запрокидывала голову, подставляясь под его губы, и звёзды над ними кружились в медленном танце.

— Ты знаешь, — прошептала она, когда он на секунду оторвался от неё, — что мы ведём себя как герои плохого романа?

— Знаю, — он улыбнулся, касаясь лбом её лба. — Мне плевать.

— Мне тоже.

И она снова поцеловала его — глубоко, жадно, выпивая его дыхание, как воду в пустыне. Где-то на востоке небо начинало сереть. Приближался рассвет. Но они не замечали этого. Они были заняты друг другом — и этим странным, безумным, невозможным чувством, которое расцвело между ними, как ночной цветок.

                           Рассвет. Отель

Когда первые лучи солнца окрасили воду в розовый, они наконец выбрались на берег. Мокрые, дрожащие, обессиленные. Макс накинул свой пиджак на плечи Виктории, а она несла в руках мокрое платье и туфли. Выглядели они как потерпевшие кораблекрушение. И были абсолютно счастливы.

— Я живу в пяти минутах отсюда, — сказал Макс, вызывая такси. — Вернее, у меня здесь квартира на время Гран-при. Поехали. Тебе нужно согреться.

Она не спорила. У неё не было сил спорить.

Квартира Макса оказалась просторной, но по-холостяцки пустой — минимум мебели, максимум техники. Он провёл её в спальню, достал из шкафа чистую футболку и протянул ей:

— Ванная там. Сейчас принесу полотенца.

Через пятнадцать минут Виктория, закутанная в огромную футболку с логотипом «Ред Булл», сидела на краю огромной кровати и расчёсывала мокрые волосы. Макс, уже переодевшийся в домашние шорты и футболку, вошёл с двумя кружками горячего чая.

— Лучшее, что я мог найти, — сказал он, протягивая ей кружку. — Я не пью чай, но для тебя...

— Ты не пьёшь чай? Вообще?

— Только кофе. Я голландец. Мы работаем на кофеине и упрямстве.

Она рассмеялась и сделала глоток. Чай был сладким, горячим и удивительно вкусным. Он сел рядом — не слишком близко, но и не далеко.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За всё. За то, что вступился за меня перед Келли. За то, что вытащил на пляж. За чай.

— Это меньшее, что я мог сделать, — он повернулся к ней. — Виктория... я должен тебе кое-что сказать.

— Что?

— Когда я придумал этот план — с Келли, с ревностью, — я думал только о себе. О том, как вернуть её. О том, как заставить её пожалеть. Но сегодня... — он запнулся. — Сегодня, когда ты сидела за столом и терпела её удары, когда ты заплакала в туалете, когда ты сказала «не останавливайся»... я понял, что мне плевать на Келли. Мне не всё равно на тебя.

Виктория замерла. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышал его.

— Макс, я...

— Ничего не говори, — он мягко коснулся её губ пальцем. — Просто знай. А теперь ложись. Ты не спала две ночи. Я вижу.

Он уложил её на подушки, накрыл одеялом, поправил край. Сам лёг поверх одеяла, с другой стороны огромной кровати, и повернулся к ней лицом.

За окном занимался рассвет. Розовое золото заливало крыши Милана. Город просыпался — где-то уже звенел первый трамвай, где-то открывались ставни. А в этой комнате, в тишине, двое людей лежали и смотрели друг на друга.

— Спокойной ночи, инженер, — прошептал Макс, и его глаза начали закрываться.

— Спокойной ночи, гонщик, — ответила она, чувствуя, как сон наконец-то накрывает её — мягкий, спокойный, без сновидений.

Их руки лежали на одеяле рядом — почти соприкасаясь, но не касаясь. Впрочем, это было неважно. Завтра всё станет ясно. Завтра они поговорят. А сегодня у них была только эта ночь — и рассвет, который они встретили вместе.