3: Решительность
Воскресенье. Гран-при Италии
Ночь после квалификации Виктория провела без сна. Вторую ночь подряд. Если в пятницу ей мешали спать мысли о мести, то теперь — кое-что посерьёзнее.
Она согласилась.
Лежала в три часа ночи, глядя в потолок миланского отеля, и прокручивала в голове собственные слова: «Хорошо, Макс». Как легко она это сказала! Как быстро дала согласие на самую дурацкую авантюру в своей журналистской карьере. Притвориться девушкой трёхкратного чемпиона мира, чтобы заставить его бывшую ревновать — это же сюжет плохого ромкома, а не рабочий план. «Я пожалею, — думала Виктория, переворачивая подушку на прохладную сторону. — Я точно пожалею. Это непрофессионально. Это безумно. Это...» — но тут же в голове всплывало обещание Макса: настоящее интервью, о чувствах, о страхах, о том, что скрывается за шлемом. Такого материала не было ни у кого. За такое интервью любой редактор продал бы душу. «К чёрту, — решила она наконец, когда в окне начал сереть рассвет. — Один раз живём. И потом, он извинился за вчерашнее. Это уже что-то».
Утро перед гонкой
К десяти утра Монца уже гудела. Тифози заполонили парк вокруг автодрома, дым от жаровен с уличной едой поднимался над соснами, а где-то вдалеке заливались дудки и барабаны. До старта Гран-при оставалось меньше пяти часов.
Виктория стояла перед зеркалом в пресс-центре и критически себя разглядывала. Она решила, что раз сегодня ей предстоит играть роль, то и выглядеть нужно соответственно. Не просто как журналистка, а как женщина, которую трёхкратный чемпион мира мог бы держать за руку на глазах у всего паддока. Она выбрала белую строгую рубашку — мужского кроя, но из мягкого шёлка, который красиво облегал плечи. Рукава она небрежно закатала до локтей. Низ — чёрная мини-юбка, ровно той длины, чтобы выглядеть дерзко, но не вызывающе. На ногах — чёрные лодочки на тонкой шпильке: на пит-лейне в таких ходить смерти подобно, но сегодня она была готова рискнуть. Завершала образ причёска — высокий, тугой хвост, перехваченный тонким чёрным шнурком. Никаких прядей у лица, только чистые линии, открытая шея и серебряные серьги-кольца. «Если уж играть девушку Ферстаппена, — подумала она, подводя глаза чуть темнее обычного, — то выглядеть как девушка, которая знает, чего хочет». Синяки под глазами она замазала лучше, чем вчера, но усталость всё равно читалась во взгляде. Впрочем, сейчас это даже работало на образ: лёгкая тень под глазами добавляла загадочности.
Она шла по паддоку, цокая каблуками по асфальту, и ловила на себе взгляды. Механики «Альпин» присвистнули ей вслед. Какой-то фотограф поднял камеру, но она покачала головой: не сейчас.
Макса она встретила у входа в моторхоум «Ред Булл». Он стоял спиной к ней, в уже привычной тёмной футболке и с неизменным стаканчиком воды в руке. Но когда она подошла ближе, он обернулся — и замер. Сначала его взгляд скользнул по её лицу, потом опустился ниже, потом снова поднялся. Он моргнул. Открыл рот. Закрыл. Сделал глоток воды, словно в горле пересохло.
— Вики.. — произнёс он медленно, и в его голосе прозвучало что-то, чего она раньше не слышала. Не раздражение, не ярость, а... растерянность? — Ты выглядишь...
— Профессионально? — подсказала она, чуть улыбнувшись.
— Опасно, — поправил он. — Ты выглядишь опасно.
Она сделала ещё шаг и оказалась совсем близко — на расстоянии вытянутой руки. От него пахло гелем для душа и едва уловимым запахом бензина, который, казалось, намертво въедается в кожу всех гонщиков.
— Разве это не то, что тебе нужно? — спросила она тихо. — Опасная девушка, от одного вида которой твоя бывшая заскрипит зубами?
Макс усмехнулся. Но усмешка вышла не кривой, как вчера, а почти тёплой.
— Именно то, — сказал он. Потом вдруг протянул руку и поправил воротник её рубашки — быстро, почти незаметно, но пальцы на долю секунды задержались у её ключицы. — Только шнурок на хвосте развяжется. Затяни потуже. На пит-лейне ветер.
Она моргнула, застигнутая врасплох этим неожиданным жестом. А он уже отступил на шаг и добавил деловым тоном:
— После гонки жди меня у выхода из пресс-центра. Машина будет в семь. Келли приедет на гала-ужин, я узнавал.
И ушёл, не оборачиваясь. Оставив Викторию стоять с чуть покрасневшими щеками и лёгким головокружением, которое не имело отношения к каблукам.
Гран-при. Старт
Стартовая прямая Монцы — это священное место. Виктория, занявшая своё место на балконе пресс-центра, чувствовала, как дрожит воздух от рёва двадцати моторов. Трибуны бурлили. Оранжевый дым над Curva Sud смешивался с алыми флагами тифози «Феррари». Кими Антонелли стартовал с поула. Макс — со второго места. Их разделяло всего 0,042 секунды, и это обещало битву.
Пять огней. Гаснут.
Пелотон рванул вперёд. Антонелли блестяще закрыл калитку перед Максом в первой шикане. Ферстаппен попытался атаковать по внешнему радиусу, но юный итальянец держался безупречно. Толпа взревела: свой парень впереди. Виктория следила за телеметрией, кусая губы. Параллельно она сканировала взглядом пит-уолл команд. И замерла.
Келли Пике.
Бывшая девушка Макса стояла в гостевой зоне «Мерседеса», рядом с инженерами команды. На ней было серебристое платье — цвета «Мерседес» — и солнцезащитные очки. Но даже сквозь очки было видно, с кем она: рядом стоял мужчина, тот самый, из слухов — модный стилист или кто-то из мира шоу-бизнеса. Келли смеялась чему-то, поглядывая на трассу, где её новый фаворит, Кими Антонелли, лидировал.
«Так вот почему Макс так взбешён, — подумала Виктория. — Она не просто ушла. Она переметнулась в стан соперника. И выбрала того, кто угрожает его трону».
К двадцатому кругу борьба между Антонелли и Ферстаппеном достигла точки кипения. Они обменивались быстрейшими кругами, отрываясь от остального пелотона. Кими пилотировал безупречно — для восемнадцатилетнего дебютанта на домашней трассе он показывал стальные нервы.
Но Макс не был бы четырёхкратным чемпионом, если бы не умел давить.
На двадцать третьем круге, в скоростной связке «Аскари», он подобрался почти вплотную. Виктория затаила дыхание, глядя на экраны. Болиды шли колесо в колесо на скорости за триста километров в час. Макс нырнул во внутреннюю траекторию — Кими закрыл. Макс сместился наружу — Антонелли снова перекрыл кислород.
И тут случилось то, чего все боялись.
На входе в «Параболику» Макс пошёл в решающую атаку. Он тормознул позже, заблокировав переднее левое колесо, и его RB21 слегка повело вбок. Антонелли, защищая позицию, сместился на внешний радиус — ровно на ту траекторию, куда выносило машину Макса. Колёса соприкоснулись. Переднее крыло «Ред Булл» чиркнуло по задней шине «Мерседеса». Облачко карбоновой пыли. Мгновение, которое растянулось в вечность. Оба удержали машины. Кими чуть шире вышел из поворота, но сохранил позицию. Макс, потеряв долю секунды, пропустил момент для контратаки. Но худшее ждало впереди: из-за контакта аэродинамика RB21 нарушилась. Переднее крыло получило микротрещину, и на прямых машина теряла прижим. Кругом позже Макса обошёл ещё и Хэмилтон, чьи тифози взревели так, что задрожали стёкла пресс-центра.
Итог гонки: Антонелли — победитель. Хэмилтон — второй. Ферстаппен — третий.
Виктория выдохнула, только когда машины пересекли финишную черту. Её ладони были влажными, а в блокноте — ни строчки, только нервные каракули.
После финиша
На подиуме Кими Антонелли сиял. Восемнадцать лет, домашняя трасса, первая победа в Формуле-1 — и всё это перед ревущими трибунами Монцы. Он поднял кубок под серебристым дождём шампанского, и даже обычно сдержанный Тото Вольф вытирал глаза. Келли первой бросилась к победителю, едва тот спустился с подиума. Виктория видела это с балкона пресс-центра: бывшая девушка Макса обняла Антонелли, поцеловала в щёку, что-то прошептала на ухо. Юный итальянец смущённо улыбался, не зная, куда девать руки.
И в этот момент Макс, стоявший в стороне с третьим кубком в руках, поднял глаза. Он смотрел не на подиум. Не на таблицу результатов. Он смотрел на Келли и Антонелли. А потом его взгляд переместился. И нашёл Викторию. Она стояла у края балкона, в своей белой рубашке и мини-юбке, с высоким хвостом и побледневшим лицом. Их глаза встретились. И она прочла в его взгляде что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Это не была ярость. Не была обида. Это была решимость человека, который только что всё для себя решил.
Макс быстрым шагом пересёк пит-лейн. Его окликнули журналисты — он прошёл мимо. Механики попытались поздравить с подиумом — он бросил им кубок, даже не глядя. Он шёл прямо к пресс-центру. К ней.
— Макс? — начала Виктория, но он не дал ей договорить.
Он подошёл вплотную, положил одну руку ей на талию, вторую — на затылок, и притянул к себе. Его губы накрыли её рот — требовательно, жёстко, но в то же время с какой-то отчаянной нежностью, словно он боялся, что она исчезнет. Вокруг защёлкали камеры. Кто-то ахнул. Кто-то присвистнул. Но Виктория не слышала ничего, кроме стука собственного сердца и шума крови в ушах. Она закрыла глаза, потерявшись в этом моменте, в запахе шампанского и бензина, в тёплых ладонях на своей спине. Когда Макс наконец отстранился, она открыла глаза — и увидела поверх его плеча, что Келли замерла в десяти метрах от них. Лицо бывшей девушки побелело. Глаза расширились от шока. Рука, державшая бокал шампанского, дрожала. Она смотрела на целующуюся пару, и по её губам пробежала судорога — смесь ярости и неверия.
Макс обернулся, проследив за взглядом Виктории. Его глаза встретились с глазами Келли. И он улыбнулся — спокойно, холодно, с тем самым выражением лица, с каким обычно стоял на высшей ступени подиума.
— Ну что, инженер, — тихо сказал он, не разжимая рук, всё ещё придерживая Викторию за талию, — по-моему, первый акт нашего спектакля удался. Ты как?
Виктория всё ещё не могла отдышаться. Её губы горели. Колени подкашивались. Мысли разбегались, как испуганные механики при виде вылетающего из боксов болида с незакреплённым колесом.
— Ты... — выдохнула она. — Ты не предупреждал, что в программе будут поцелуи.
— Экспромт, — пожал он плечами, но в уголках его губ пряталась улыбка. — Я же гонщик. Импровизация — моя работа.
Келли резко развернулась и зашагала прочь. Антонелли, всё ещё окружённый прессой, проводил её недоумённым взглядом. А Виктория стояла, чувствуя вкус шампанского на своих губах — шампанского, которое Макс так и не выпил на подиуме. И понимала, что вечерний гала-ужин обещает быть ещё интереснее.
«Я пожалею, — снова подумала она. — Я точно пожалею».
Но почему-то жалеть не хотелось совершенно.