Моя голодная душа

𒐤

Шин лёг в постель, когда ночь уже полностью накрыла город тяжёлой бархатной мантией, пропитанной запахом дождя и одиночества. К его удивлению, сон пришёл быстрее, чем обычно. Но перед тем, как провалиться в эту бездну, тело вновь предавало его, разгораясь изнутри медленным тягучим пламенем — словно костёр, тлеющий под слоем пепла и готовый вспыхнуть от малейшего дуновения.

Мысли о Сэйнте вились вокруг, как паутина из шёлковых нитей. Обрывки воспоминаний врезались в сознание, затрудняли дыхание, не подпуская посторонние мысли. Парень лежал на животе, сжимая подушку, и всматривался во тьму из-под приоткрытых век. И тьма была наполнена чем-то... мягким. Доводящим до мурашек теплом.

Теплом тела Сэйнта, дрожащего под напором Шина. Его губы, приоткрытые в стоне, влажные и горячие. Его шея под пальцами — напряжённая, пульсирующая, вибрирующая от каждого толчка. Затягивающая, обволакивающая теснота. Взгляд тёмных глаз, в которых хотелось тонуть вечно. Объятия — крепкие, отбирающие силы, но вместе с ними и боль, исцеляющие.

Тело отозвалось на эти флешбэки резко: мышцы живота сжались, дыхание стало неровным, прерывистым, а сердце стучало в грудную клетку, эхом отдаваясь ниже. Он перевернулся на спину, пытаясь дышать глубже. Рука сама скользнула вниз — сначала по груди, где кожа горела, как под лучами невидимого солнца, потом по животу, где напряжение нарастало волнами. Пальцы замерли у края штанов, дрожа от желания. Но Шин отдёрнул руку, сжав кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

Нет. Ему нужно не это. Ему нужен Сэйнт. С его теплом, с его покорностью, с его дыханием, которое могло бы заполнить эту пустоту.

Тело изогнулось под одеялом, ноги сдвинулись, ища облегчения, которого не было, губы напрочь искусаны. Он повернулся на бок, сжался в комок, словно кот, и наконец уснул с именем Сэйнта на языке — не произнесённым, но пульсирующим в каждой клетке.

𒐤

Утро пришло тихо. Шин шёл в школу с непривычным ощущением лёгкости в груди — словно кто-то снял с плеч невидимый груз, позволив вздохнуть свободнее. Странное чувство, тихая надежда, которая теплилась внутри, как угольки в почти потухшем костре, готовые разгореться. На какое-то время даже показалось, что разум отпускает прошлое.

Весь урок он просидел скованно, чувствуя на себе этот взгляд — тяжёлый, тёплый, неотступный, как солнечный луч, греющий кожу до дрожи. Делал вид, что ничего не замечает, упрямо уставившись на доску. Старался дышать ровно, когда взгляд Сэйнта пробегал по нему, отчего по позвоночнику разливалась горячая волна, а сердце стучало чаще. Но о том, чтобы хоть попытаться это прекратить, и речи не шло.

Класс зашумел по окончании урока. Шин выдохнул — тихо, почти беззвучно — и только тогда, словно боясь встретиться с тёмными глазами, слегка повернул голову, робко скользнув взглядом к нему.

Сэйнт уже спал — уютно устроившись щекой на вытянутой руке. Беззаботный, расслабленный, беззащитный. Шин поймал себя на том, что не может отвести глаз. В груди шевельнулось что-то трепетное, почти забытое. Сначала это было приятно — внутри разливалось сладкое, успокаивающее тепло. Тяга к Сэйнту нарастала, волнение покалывало кожу, словно электрические искры, обещая что-то большее, чем боль. Ещё немного — и он бы даже невольно улыбнулся уголком рта.

Но тепло сменилось холодом — внезапно, словно врезалась льдина, окатив волной ужаса. Под ногами будто вновь открылась бездонная пустота. Воспоминания хлынули, медленно разъедая изнутри: дождь, хлещущий, как плеть, вымывающий всё тепло, оставляющий только озноб и отчаяние.

Руки Сэйнта — те самые, что вчера так крепко обнимали, робко поглаживая спину дрожащими пальцами, — наносили удары, нещадные, каждый как вспышка молнии, оставляющая ожоги на душе.

Дыхание Шина стало глубже, чаще, ресницы дрожали, тело не справлялось с болью.

Он смотрел на умиротворённое лицо спящего парня, но каждый удар всплывал в памяти вновь и вновь, рассекая изнутри клинками, выкованными из доверия. Сила их порезов была не просто физической — она была знакомой, родной. От этого каждый синяк расцветал не только на коже, но и глубоко там, где когда-то жило «мы».

Шин помнил, как в первый миг не верил — смотрел в глаза Сэйнта и ждал, что вот-вот на лице появится улыбка. Но взгляд был пустым, пугающим, тёмным, как бездонная пропасть, в которой тонуло всё хорошее, что было между ними. И от этого удары становились лишь больнее. Каждый из них рвал на части, погребая тепло, близость, дружбу, всю ту невинную веру в «навсегда».

Он продолжал всматриваться в мирно дремлющего парня, чувствуя, как грудь сдавливает тисками, дыхание рвётся, словно лёгкие отказываются принимать воздух, отравленный горькой обидой.

Боль в рёбрах была ничем по сравнению с тем, как внутри что-то обрывалось — тихо, беззвучно, как падающая в пропасть последняя надежда. Ладони, что когда-то нежно гладили волосы, оставили следы, которые не заживали годами. Ноги, что касались его ночами под тёплым одеялом, в итоге сломали жизнь — как ту чёртову кость, треск которой он слышал до сих пор.

Слёзы скатились тихо, горячие, как расплавленный металл, прожигая щёки и оставляя ощущение, будто кожа слезает слоями. Сердце сжалось до точки, в которой уже почти нечем дышать.

Шин не мог это отпустить. Потому что такая рана — не царапина, это выжженная пустыня внутри, где каждый шаг к прощению — прогулка по раскалённым углям, а тепло от объятий Сэйнта теперь кажется обманом, миражом, ведущим к новой пропасти.

И каждый взгляд на него — как глоток яда, смешанного с мёдом, который манит, но убивает. Сердце Шина умирало.

𒐤

Библиотека школы казалась убежищем — тихим, прохладным, пропитанным запахом старых страниц, где свет пробивался сквозь высокие окна пыльными лучами. Шин зашёл сюда после урока, ища передышку от шума в голове, от той боли, что всё ещё пульсировала в груди. Полки с книгами возвышались вокруг, словно стены лабиринта, в котором он мог потеряться, но вместо этого нашёл Сэйнта за соседним столом. Или Сэйнт нашёл его — когда Шин устало опустил голову на руки, не замечая ничего вокруг.

— Спишь здесь тайком?

Шин почти дрогнул, ощутив этот нежный голос каждой клеткой тела — раздражающий, проникающий прямо в нервную систему.

— Опять ты? — он недовольно нахмурился, подняв взгляд на парня.

— Ага, это я, — мягко улыбнулся Сэйнт, на грани самодовольства.

— Отвали хоть на полчаса, — выдохнул Шин и лёг обратно, отвернувшись от источника головной боли.

— Значит, через полчаса могу вновь тебя доставать? — голос был тихим, и в нём сквозила надежда, как трепетный огонёк в темноте.

Шин встал с места, раздражённо хватая пиджак, и дёрнулся в сторону выхода.

— Погоди, сядь, — Сэйнт наклонился вперёд, улыбнувшись шире. — Если хочешь поспать, это правильное место. Оставайся.

Парень тяжело вздохнул, но всё же свалился обратно.

— Тогда помалкивай.

— Хорошо. Я тоже ещё посплю.

После этого Сэйнт улёгся на руке, уютно устроившись на краю своего стола. Тишина окутала место, лишь иногда пропуская эхо далёких шагов. Шин был на грани провала в сон, но удары собственного сердца силой возвращали его назад в реальность. По крайней мере, в мыслях сейчас не было лишнего — только ощущение присутствия Сэйнта, от которого по телу разливалась ломота — тихая, почти ласковая, как тёплый ток под кожей.

Парень сидел, не шевелясь, чувствуя, как это присутствие обволакивает его медленно, словно дым от костра в холодную ночь, заставляя мышцы ныть от напряжённого желания — то ли оттолкнуть и уйти, то ли... чёрт.

Тело словно помнило каждое прикосновение, которое он ненавидел, и теперь, в отсутствие слов, оно само тянулось к источнику тепла, дрожа от предвкушения и страха. Ломота распространялась ниже живота, в бёдра, в кончики пальцев, заставляя их слегка подрагивать, будто кожа ждала, когда же Сэйнт нарушит эту тишину.

И через мгновение он уловил еле заметный шорох справа. Невольно напрягся, затаив дыхание. А потом — тепло. Лёгкое, почти невесомое, но такое живое, что оно пробежало по коже, как первый глоток горячего чая после долгого холода. Пальцы Сэйнта коснулись тыльной стороны его ладони, и по венам вмиг разлилось что-то мягкое, обволакивающее.

Шин резко поднял взгляд. Тёмный янтарь вспыхнул, как раскалённый металл, встретившись с обеспокоенным, невинным блеском в чёрных глазах. Брови сдвинулись низко, недоумевающе, тень от ресниц легла на лицо, делая его жёстче.

— И хер ли ты делаешь? — произнёс он низким, сонным голосом.

Шин смотрел на Сэйнта, как на врага, который только что перешёл невидимую черту. Но руку не убирал. Хоть и всем своим существом понимал, что это нужно сделать, тело упрямо не слушалось. Пальцы на руке Шина не сжимались сильнее, не требовали, не удерживали — просто лежали, тёплые, лёгкие. Он опустил взгляд. И это зрелище затягивало не меньше самих ощущений.

— Выглядишь напряжённым, — начал Сэйнт, несмело улыбаясь. — Подумал, так тебе станет спокойнее.

— Что за бред? — всё так же бесстрастно отвечал Шин.

— Оу... Но, кажется, это работает, — он перевёл взгляд на их ладони, почти светясь от тихой радости. — Ты не убираешь руку.

И он всё ещё этого не делал. Дыхание Шина стало глубже, медленнее. В груди шевельнулось что-то странное — тихое, приятно взволнованное. Тепло от ладони Сэйнта и правда успокаивало, словно медленно заполняло вены золотистыми лучами. Оно не жгло, не резало ножом воспоминаний, а ласково обтекало запястье, поднималось выше, разливалось по ключицам, как тёплая вода.

Он смотрел на руку, бережно укрывающую его собственную, усталыми глазами, но почти не моргал, словно боялся потерять этот миг. И чувствовал, как внутри что-то неспешно тает, как дышать становится легче.

— Шин... — осторожно, тихо пронеслось будто издали, на самом краю сознания. Собеседник неохотно возвращался из окутавшего его уюта. — Ты простишь меня?

Парень поднял взгляд, поймав глаза — чёрные, широко распахнутые, блестящие от смеси нежности и надежды. Голос Сэйнта тихий, дрожал, и в нём была такая искренность, что Шину становилось тяжело вдыхать.

А потом стало страшно. Потому что сердце таяло и настойчиво шептало то, что было слишком похоже на прощение. Но боль никуда не исчезала. Как будто в грудной клетке поселилась крошечная чёрная дыра — невидимая, но гравитация её такая сильная, что любое хорошее чувство, любая искра тепла сразу искривляется, падает внутрь и исчезает, оставляя только нарастающее ощущение пустоты и тяжести, как и в тот день, когда Сэйнт оставил его, казалось, уже навсегда.

И простить — значило бы признать, что вся эта боль — ничто. А она была всем.

Шин резко отдёрнул руку, будто обжёгся, и встал одним движением — стул скрипнул, отъезжая назад. Он повернулся, чтобы уйти, но рука Сэйнта метнулась вверх, крепко хватая его за запястье. Тепло от пальцев ударило, как электрический разряд, распространяясь по коже.

— Отпусти, — голос был ровным, низким, а глаза вновь мрачнели гневом.

— Шин. Можешь до конца жизни заставлять меня извиняться, всеми возможными способами. Потому что то, что я сделал с тобой, ужасно...

Парень не хотел слушать, желая скорее сбежать — подальше от него. Коротко вздохнув, снова рванулся к выходу, но Сэйнт всё ещё удерживал его. Сжав ладонь вокруг запястья сильнее, он поднялся, настойчиво вглядываясь в янтарные глаза.

— Шин...

— Не отпустишь — я тебе врежу.

— Тогда просто врежь. Я это заслужил.

Снова это собачье лицо, невинные чёрные глаза — такие же, как и в то время, когда ещё и в голову прийти не могло, что однажды в них можно будет увидеть саму смерть — забирающую всё светлое из сердца, убивающую доверие, стирающую даже способность улыбаться.

Шин хотел ударить — кулак уже сжался, мышцы напряглись, рука взлетела вверх. Но замерла в воздухе, так и не приблизившись к тому, кто даже не дрогнул, будучи готовым покорно принять любой удар.

Это было мучительно — стоять вот так перед Сэйнтом, чувствуя, как тело предаёт, тянется ближе вместо того, чтобы оттолкнуть. Тепло его ладони жгло кожу, напоминая о предательстве, но в то же время будило что-то глубже — голод, тоску по прикосновениям, которые не ранили.

Сердце Шина колотилось в бешеном ритме, как сверхновая на грани взрыва. Дыхание срывалось — короткое, рваное. Взгляд не отрывался, прикованный невидимой гравитацией — и это был контакт двух галактик, сближающихся в космосе: зрачки Шина расширились, впитывая тьму глаз Сэйнта, где блестели звёзды страха и молитвы, мерцающие в бездонной пустоте. Волна мурашек неслась по коже, как метеорный дождь, оставляющий следы искр и озноба.

Мышцы напряглись, пальцы дрогнули, не в силах больше сдерживаться. Но вместо удара Шин рванулся вперёд, толкая Сэйнта — резко, но контролируемо, прижимая его спиной к книжной полке, скрывшись между рядами.

Тамнитит выдохнул — коротко, тихо, почти стон от неожиданности. Их лица оказались в миллиметре друг от друга. Дыхание Сэйнта обожгло губы Шина — горячее, дрожащее, от чего внизу живота мгновенно стянуло тугим узлом.

Он чувствовал каждый его вдох: как грудь парня поднимается и опускается, прижимаясь к его собственной, как быстро и отчаянно сердце бьётся под тонкой тканью рубашки. Приоткрытые губы Сэйнта были так близко, что Шин почти ощущал их вкус на языке. Желание поцеловать накрыло целиком — до дрожи в коленях, до жара, разливающегося по венам, как расплавленное золото.

Он застыл, не в силах оторваться от такого очаровательно опасного зрелища — и время растянулось в эту крошечную щель между их губами: секунды стали минутами, дыхания смешались, кожа горела от близости. Шин злился. Он был потерян. Голоден. И так сильно хотел. Внутри всё кричало, требовало взять желаемое, заполнить эту пустоту, пока она не разорвала.

Парень с трудом сглотнул. Но не поцеловал. Вместо этого он наклонился ниже — медленно, почти мучительно медленно — и прижался губами к шее Сэйнта. Тот дрогнул и рвано выдохнул. Сначала Шин просто коснулся — губами к горячей коже, чувствуя, как пульс бьётся под ними, будто пойманная бабочка. Потом поцелуй перешёл в укус: зубы впились в нежную кожу, достаточно сильно, чтобы Сэйнт тихо, низко застонал, выгнувшись навстречу.

Шин отчаянно кусал, целовал, скользил языком — жадно, словно пытался выпить из него всё тепло, всю эту проклятую нежность, которую ненавидел и без которой задыхался. Его руки скользнули по бокам Сэйнта — пальцы вцепились в ткань рубашки, сминая её, притягивая ближе, пока их тела не прижались полностью.

Парень сладко дрожал под ним, стараясь быть тише, когда зубы впивались в его шею. Руки легли на плечи Шина, пальцы сжимались от напряжения. Он не отталкивал, не сопротивлялся, тело мягко подавалось навстречу. Каждый его вздох отдавался вибрацией на губах Шина, подливая масла в огонь.

Он был ненасытным. Целовал шею жёстче, кусал сильнее, спускался ниже к ключице, оставляя влажные следы и красные отметины. Это было не нежно — это было отчаянно, почти болезненно, словно пытался заглушить всё, что беспокоило, этими ощущениями, теплом, головокружительным запахом, этим стоном, который вырывался из горла Сэйнта от каждого грубого движения.

Шин прижался ртом к ямке между ключицами — месту, где кожа была особенно тонкой, горячей, пульсирующей. Проскользил языком выше и снова укусил — резко, требовательно, впиваясь зубами с такой силой, что Сэйнт невольно выгнулся, а в тот же миг Шин прижался к нему бёдрами, чувствуя, как тот уже напряжён, твёрд. Он требовательно надавил, медленно скользнув вверх, словно хотел почувствовать каждый сантиметр этой твёрдости, впитать её жар через одежду.

И вот тогда Сэйнт не выдержал. Стон вырвался из него громкий, низкий, разнёсся по библиотеке, как удар грома в тишине. Он был полон боли от укуса, которая тут же перешла в сладкую вспышку удовольствия, жгучего желания от этого плотного, требовательного давления внизу.

Тело Сэйнта дёрнулось вперёд, бёдра инстинктивно подались навстречу Шину, руки вцепились в его плечи, пальцы впились в ткань так сильно, что костяшки побелели. Голова запрокинулась, а дыхание сорвалось в короткий, прерывистый всхлип.

Шин мгновенно оторвался, прижал ладонь ко рту Сэйнта, заглушая остатки стона, чувствуя под пальцами горячие, сухие губы, обжигающее дыхание, лёгкую дрожь челюсти.

Тамнитит смотрел на него полуприкрытыми глазами — тёмными, затуманенными, полными такого же голода, такого же отчаяния. В них не было протеста, только мольба.

Они замерли так — Шин прижимал его к полке всем телом, их лица в сантиметрах друг от друга. Дыхание было тяжёлым, сбитым, горячим — оно смешивалось между ними, ласкало кожу, пока очень медленно не начало выравниваться. Сердца громко, хаотично стучали.

Шин чувствовал, как под его ладонью губы Сэйнта слегка размыкаются, словно просят и манят. Это было невыносимо нежно, интимно. Невыносимо больно.

Шин смотрел в эти глаза ещё несколько долгих секунд. Желание всё ещё горело в груди, как раскалённый уголь, но вместе с ним пришло и другое — холодное, тяжёлое осознание: если он останется ещё хоть минуту, он не уйдёт уже никогда.

Убедившись, что никто к ним не идёт, он медленно убрал ладонь — Сэйнт не издал ни звука, только тихо выдохнул, дрожа. Шин отступил на шаг — ещё один — и развернулся. Шаги были тяжёлыми, как будто ноги налились свинцом. Он не оборачивался, вновь оставляя парня одного — прижатого к полке, с растрёпанной рубашкой, с красными следами на шее, с напряжённым, болезненно твёрдым телом внизу.

Сэйнт медленно сполз по полке вниз, сел на пол, прижав колени к груди, и закрыл глаза — словно пытаясь удержать в себе то тепло, которое только что унесли с собой.

𒐤

Шин ушёл из школы сразу — забежал в класс, схватил сумку и вышел, как будто за ним гналась стая.

Дома было тихо. Мама с сестрой собирали вещи — выходные Шину предстояло провести в одиночестве, начиная с этого вечера. Обычно он радовался этому: тишина, свобода, возможность курить где угодно без нотаций. Но сегодня мысль об этих пустых комнатах тревожила.

Один. С мыслями, которые не утихали, с телом, которое находилось буквально в ломке, с той чёртовой дырой в груди, которая сегодня была особенно голодной.

Когда дом опустел, Шин провёл в ванной чёртову кучу времени, пытаясь смыть с себя этот жар, что никак не покидал его кожу. Делал воду всё холоднее, пока совсем не замёрз. Но и это не помогло.

Он был ужасно зол на себя. Войдя в комнату, упал на холодную простынь, что пахла одиночеством, уставился в потолок. Мысли кружили, как мотыльки над лампой — и все лишь об одном. Пытаясь заглушить желания, отвлечься, только сильнее чувствовал, как тело требует. Дыхание учащалось, в тишине только его сердце барабанило так, что и это начинало бесить. Шин думал над тем, чем можно заняться, чтобы мысли отпустили хоть ненадолго, но делать не хотелось вообще ничего, даже дышать или моргать, если честно.

Желание накатывало волнами — острое, болезненное, надоедливое. И в какой-то момент парень обречённо прикрыл глаза, тяжело вздохнув. Рука схватила телефон. Без задних мыслей пальцы быстро набрали сообщение, что было не вопросом, не просьбой, а приказом.

Шин сдался, мысленно обматерил себя за секундную слабость, но исправлять ситуацию было поздно. Галочка «прочитано» загорелась сразу. Сэйнт прочитал моментально, будто сидел над открытым диалогом и только этого и ждал.

— Да чтоб тебя, придурок! — негодовал Шин, выронив телефон, как будто тот обжёг руку.

Он мог бы удалить сообщение и просто забить болт на объяснения. Мог бы написать «забудь». Но не стал. Потому что хотя бы в одном Шин наконец себе признавался: ему нужно это блядское тепло. И он может взять его — стоит только пожелать. Остальное неважно, сейчас уже абсолютно плевать.

Этот идиот сам загнал себя в такое положение, падая на колени, так почему бы не проверить, где находится та грань, что заставит псину закрыть пасть и больше не появляться на глаза. К тому времени Шин как раз мог бы вдоволь наиграться и насытиться, чтобы спокойно отпустить всё, что связано с Сэйнтом.

Телефон лежал экраном вверх. Сэйнт не отвечал, и это уже стало напрягать. Парень сел на кровати и неотрывно смотрел на диалог, нервно кусая губы. Хмурился всё сильнее, раздражаясь каждой секундой без ответа.

Вдруг отобразился звонок. Сердце словно упало, а потом рванулось вверх. Паника смешалась с облегчением — таким острым, что хотелось заплакать.

— Что? — схватив телефон, Шин ответил резко.

— Это ты скажи? Всё в порядке? Что случилось? — голос Сэйнта звучал настороженно, обеспокоенно.

— Как насчёт того, чтобы просто выполнить приказ? Или ты наконец одумался и перестанешь валяться у меня в ногах?

— А ты разве простил меня?

— В твоих мечтах.

— Значит, не перестану. Ты один, так ведь?

— Очевидно.

— Я только закончил работу и собирался в душ, поэтому... решил уточнить, срочно ли.

— После этого не задерживайся слишком, если не хочешь получить по морде.

Шин не дожидался ответа, сбросил звонок. И наконец вдохнул глубоко, медленно выдохнул, закрыв глаза. Экран погас, и в комнате повисла тишина, густая, как туман, обволакивающий всё вокруг. Руки мелко дрожали, он сжал их в кулаки, чтобы унять эту тревогу, прогнать слабость.

После секундного облегчения пришло волнение, а за ним — предвкушение. И оно было сладким, почти болезненным: Шин представил, как дверь откроется, как Сэйнт войдёт — с тем же взглядом, с той же теплотой, что несколько лет назад, и внутри всё сжалось, сердце стучало неровно, кожу покалывало. Парень зажмурился, чувствуя, как горло сжимается, а в глазах жжёт — не от слёз, а от этого внутреннего шторма, где облегчение сталкивалось со страхом, как две галактики на пути коллизии, искрящие и разрушающие всё на пути.

Он встал, прошёлся по комнате, пытаясь стряхнуть это томление, унять беспокойство. Но время тянулось, как резина. И Шин уже ненавидел себя за это сообщение, злился, что легко поддался, что снова позволяет Сэйнту подойти так близко. А с другой стороны — успокаивал себя тем, что это ничего не значит.

𒐤

И получаса не прошло — телефон в руке завибрировал. Шин вздрогнул — больше от того, как резко его сердце решило грохнуться о рёбра.

— Передумал? — старался он звучать как можно холоднее.

— Я перед твоим домом. Но...

— Чего?

— Я правда могу войти?

Шин раздражённо выдохнул.

— Просто заходи уже, придурок, — прошипел он и агрессивно кинул телефон на кровать.

Парень замер на несколько секунд. Страх и предвкушение смешались в одну невыносимую волну. Ладони вспотели, шея покрылась мурашками, дыхание стало поверхностным, рваным, будто он бежал километры, хотя просто стоял на месте. Руки сами собой сжались в кулаки. Шин сделал шаг к двери. Пытаясь заглушить волнение, прикусил губу, закрыл глаза, вдохнул глубже... да ни черта не помогало!

Выйдя к лестнице, он не спешил. Каждый шаг вниз делал медленно, тяжело, словно тянул время, чтобы подготовиться к тому, что ждало внизу. Сердце колотилось уже как ненормальное, отдаваясь болью в висках.

На полпути вниз свет из прихожей начал выхватывать силуэт у входной двери — сначала просто тень, размытую, как воспоминание, потом контуры плеч, головы, знакомый наклон, который Шин узнал бы даже в полной темноте. Сэйнт просто застыл на месте и ждал, слегка опустив голову, будто боялся сделать лишнее движение.

Шин остановился на последней ступеньке.

Три года. Три чёртовых года он не видел его в этом доме. И это зрелище буквально ударило его, перекрыв кислород. Он был зол — да, очень зол. И на себя за то, что впустил его. И на Сэйнта за то, что пришёл так быстро, как будто ждал этого приказа всю жизнь.

Но под злостью пульсировало другое: такое глубокое облегчение, что темнело в глазах. Острый, почти тошнотворный голод внизу живота. За ним — тоска. А глубже — совершенно тупая, предательская нежность, ненавистная, но такая сильная, что Шин невольно сжал перила сильнее, чтобы не шагнуть вперёд и не броситься на Сэйнта, забыв всё на свете.

Тамнитит медленно приподнял голову. Их взгляды встретились. И в этих чёрных глазах блестела надежда, робость, лёгкий страх и та же проклятая нежность, которая всегда сводила Шина с ума.

Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Пол скрипнул под ногой.

В горле встал ком волнения и чего-то ещё, чему он не хотел давать имя.

Остановился в метре от Сэйнта, который неотрывно смотрел в его глаза, переворачивая всё внутри.

Близко. Слишком близко.

— Чего встал? Ты забыл, где комната? — голос Шина вышел хриплым, низким, почти чужим.

Сэйнт лишь качнул головой, неуверенно улыбнувшись. И продолжил молча стоять на месте.

Шин подошёл ещё ближе. Взгляд пал на шею парня, где проявлялись красные отметины, невольно всплыла мысль, что они ему очень идут. Господи. Он сглотнул, ощутив, как возбуждение накатывает настойчивее, как остро тянет внизу живота.

Не подавая виду, прошёл рядом. Закрыл дверь на замок. Выпрямился прямо перед парнем, который выглядел таким же взволнованным, каким не позволял себе казаться сам Шин.

Он спокойно поймал его тревожный взгляд, убрал руки в карманы.

— Ты решил меня прикончить по-тихому?

Шин усмехнулся, состроив хитрую мордашку, а потом медленно направился в зал.

— Нет... Наверное. Пока что, — голос стал выше, дразняще.

Сэйнт безысходно поджал губы и нерешительно последовал за ним, еле передвигая ноги.

Они остановились у дивана. В комнате было мрачно, но свет никто включать не собирался.

— Чего молчаливый такой? — спросил Шин, не поворачиваясь к собеседнику лицом. — Больше не хочется херню болтать?

— Спасибо, что впустил, — ответ с улыбкой последовал сразу же. — Я рад, что снова могу быть в твоём доме. Значит, у меня есть шанс...

— Тц, лучше бы молчал, — парень раздражённо нахмурился и уселся на диван, свободно раскинувшись на нём.

— Ты совсем не скучаешь по временам, когда мы были друзьями? Мы не можем просто вернуться к тому, что было?

Шин прикрыл глаза, его кожа покрылась мурашками. Не от слов больше, а из-за голоса, произносящего их — он звучал в этих стенах словно впервые, будоражил совсем не меньше, чем тогда.

— Зачем мне возвращаться к такой тупой псине, как ты? — парень вскинул бровь, всем видом игнорируя присутствие Сэйнта.

Тот смиренно вздохнул, шагнув ближе.

— Хорошо. Я тупая собака. Какую команду мне выполнить?

Тёмные глаза встретились с ещё более глубокими — тлеющими решимостью, готовностью принимать любой расклад. И вглядываясь в них, взгляд самого Шина становился тяжёлым, почти осязаемым, как цепи, которые он мысленно уже накидывал на запястья того, кто стоял перед ним. Тёмный янтарь всё больше насыщался желанием и чем-то одержимым, почти безумным.

— Чего ты хочешь, Шин? — тихо произнёс парень, еле заметно подавшись вперёд.

Но Шин не отвечал, лишь продолжал смотреть — долго, неподвижно, будто пытался прожечь взглядом дыру в Сэйнте и найти там то, что он унёс три года назад.

Парень выдержал этот взгляд. Не отвёл глаз, не отступил. Только дыхание его стало заметнее — грудь поднималась чуть чаще, губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, но слова застревали где-то в горле.

Он уже видел это. Понимал каждый оттенок в янтарных глазах Шина. Знал то, что скрывалось под притворной ненавистью, что пряталось за злостью. И ту тьму, что обещала взять всё — до последней капли, до последнего вздоха.

Сэйнт затаил дыхание. Медленно, без единого слова, сделал маленький шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги его двигались словно сами по себе — робко, но неотвратимо. Он смущённо отвёл глаза, опустился на колени — плавно, без резких движений, будто боялся спугнуть хрупкость момента... или голодного, раненого зверя, между ног которого располагался.

Парень был в совершенно беззащитной позе, голова чуть наклонена, взгляд слегка вниз — тёмный, блестящий, полный той же покорности, но и решимости.

Шин почувствовал, как воздух в комнате внезапно стал густым, горячим, словно кто-то выключил кислород. Сердце ударило в рёбра так сильно и больно, что дыхание сбилось, он с трудом сглотнул. Смотрел вниз, и внутри творился хаос от такого вида. Это было сравнимо с американскими горками в полной темноте. Словно зависание на вершине перед падением. Жар из живота взмывает по позвоночнику, к груди, к горлу, в бёдра, в пах, где всё пульсирует, требует, горит. Руки дрожат так сильно, что пальцы немеют, а слабость разливается в ногах, как туман, поднявшийся изнутри костей.

Захватывающе. Страшно. Эйфория и ужас в одном глотке.

Шин медленно наклонился. Пальцы его правой руки коснулись подбородка Сэйнта — сначала осторожно, почти нежно, потом крепче, поднимая лицо выше. Под пальцами была прохладная, чуть влажная кожа, резко контрастирующая с его — раскалённой до предела. Большой палец медленно скользнул вверх — по мягкой линии нижней губы, ощущая её бархатистую текстуру, и Сэйнт невольно приоткрыл рот шире, не смея поднимать глаз. Его дыхание становилось быстрее, губы едва уловимо дрожали от ласковых движений.

Палец двинулся внутрь — медленно, осторожно, скользя по языку, влажный жар рта обволок его мгновенно. Томный взгляд Шина неотрывно пожирал каждый кадр этого красивого безумия, его затягивало дальше, сильнее, слаще. Хотелось ещё. И он более не сопротивлялся этим желаниям. Тело само тянулось, а разум словно наплевал на всё, позволяя отдаться моменту. Просто возьми, если дают. Просто касайся. Просто расплавься в этом тепле. Думать и сожалеть будешь потом.

Сэйнт тихо выдохнул — звук был низким, почти стоном, который он пытался сдержать. Его ресницы подрагивали, уши краснели всё сильнее, он выглядел таким невинным, тающим в руках. И Шин не мог остановиться — нежно, мучительно медленно водил пальцем по его губам, потом глубже, чувствуя, как тот дрожит, как невольно подаётся вперёд, когда палец касается кончика языка. Расширенные зрачки впитывали каждую черту лица на расстоянии ничтожных сантиметров.

Он невыносимо сильно скучал по Сэйнту, даже несмотря на то, что сидел сейчас прямо перед ним. Всё внутри кричало и неистово тянуло ближе.

Большой палец скользнул глубже, ощутив горячую влажность языка всей длиной. Сэйнт закрыл глаза, слегка обхватил палец губами, инстинктивно облизывая, еле заметно посасывая его. От этого у Шина перехватило дыхание: грудь сжало, горло пересохло, а внизу живота всё запульсировало сильнее, умоляя. Видеть Сэйнта таким, касаться его подобным образом — совершенно невозможная, восхитительная, безумная хуйня.

Он вытащил палец — так же медленно, с влажным, тихим звуком, который прозвучал в тишине комнаты неприлично громко. Нежно провёл по контуру верхней губы, остановившись в уголке рта, осторожно поднял лицо Сэйнта.

Голос Шина вышел хриплым, почти шёпотом, но в нём уже не было игры.

— Я даю тебе последний шанс... уйти прямо сейчас и оставить свои никчёмные попытки примирения.

Парень посмотрел снизу вверх, одаривая тьмой из-под дрожащих ресниц, чуть приоткрытые губы блестели от влажности.

— Я не хочу уходить, Шин... никогда больше.

Он ответил тихо, почти без сил, но твёрдо, как будто давно принял это решение.

Шин сглотнул — горло сжало так сильно, что на миг стало больно дышать. Внутри всё перевернулось: злость, страх, обида, ненависть к собственной слабости — и под этим что-то тёплое, кричащее надеждой, почти одержимое, ещё мгновение — и глаза наполнились бы слезами от переизбытка всего. Снаружи он оставался холодным — уголок рта дёрнулся в усмешке, будто ему всё равно. Но внутри всё горело. Теплее. Волнительнее. Опаснее.

— Продолжаешь играть верное животное? — слегка вскинул брови, пальцы Шина непроизвольно сжались на челюсти парня. — Можешь тогда поработать языком, псина.

В чёрных глазах сначала мелькнуло что-то даже ласковое. Облегчение человека, который боялся, что дверь закроется навсегда, и вдруг она открылась — пусть даже в неопределённую тьму.

Потом — покорность. Но осознанная, добровольная. Словно только стоя на коленях, как сейчас, он мог доказать, что не собирается вновь убегать. И страх, волнение на грани боли. Это делало его взгляд хрупким, дрожащим, как пламя свечи на сквозняке — готовым погаснуть от одного неверного движения.

Тамнитит очень медленно выдохнул, а затем закрыл глаза, словно отдаваясь чему-то неизбежному. Ладони его скользнули вверх по ногам Шина — пальцы уверенно оставляли горячие следы сквозь ткань. Молния на штанах расстегнулась тихо, с лёгким металлическим шорохом. Шин невольно выдохнул — резко, сквозь зубы, когда парень оттянул резинку, коснувшись его горячей, нежной кожи внизу живота.

Сэйнт осторожно взял его напряжённый член у основания и начал медленно, почти благоговейно — только языком, без спешки, без давления. Шин прикусил губу, прикладывая все усилия, чтобы не вскрикнуть. Он зажмурился на пару мгновений и с трудом вновь приоткрыл глаза.

Парень сначала просто коснулся кончиком языка головки — легко, влажно. Скользнул по уздечке — мягко, снова и снова медленно облизывая, а затем круговыми движениями, обводя её нежно, словно рисуя невидимые узоры. Шин почувствовал, как по всему стволу разливается тёплая дрожь — каждый круг языка был как лёгкое дуновение, но оно отзывалось глубоко внутри, заставляя мышцы живота сжиматься.

Сэйнт неспешно провёл языком вдоль всей длины — снизу вверх, с лёгким давлением, прижимаясь, оставляя за собой влажный, горячий след, от основания, где кожа была особенно чувствительной, до самой головки. Дыхание Шина сорвалось, когда кончик языка прошёлся по маленькой щели на конце.

Язык был горячим, влажным, гибким — он скользил по венам, задерживался на самых чувствительных местах, где Шин невольно вздрагивал и еле заметно двигал бёдрами. Сэйнт чувствовал это — и отвечал ещё нежнее: язык становился плоским, широким, обволакивал ствол целиком, потом сужался, чтобы ласкать только головку — лёгкими, трепетными касаниями, почти щекоткой, от которой по позвоночнику бежали мурашки.

Иногда парень отстранялся на миг, одаривая горячим дыханием, от которого кожа покрывалась новой волной озноба и жара одновременно. А потом язык возвращался — снова и снова, нежно, терпеливо.

Мягкие, невыносимо сладкие движения сводили Шина с ума. Он сам не заметил, как тихие, протяжные стоны начали вырываться из него. И они были наполнены только умоляющим «да... да... ещё...».

Шин не выдержал, закрыл глаза, немного откинув голову назад. Ладонь легла на затылок Сэйнта — сначала неуверенно, дрожа, просто поглаживая волосы у корней, ощущая их мягкость. Пальцы зарылись глубже — медленно, но твёрдо, сжимая прядь, направляя, не принуждая, а прося. И Сэйнт отозвался мгновенно: губы сомкнулись вокруг ствола, язык прижался сильнее, и он взял глубже — плавно, обхватывая целиком, позволяя головке скользнуть в горло.

— Ах, чёрт! — Шин не выдержал, простонав громко, буквально задыхаясь от сладких до боли ощущений.

Сэйнт и сам не смог сдержаться и выдал тихий, протяжный стон. Начал двигаться ритмично, глубоко, с влажным звуком, который эхом отдавался в голове Шина.

Губы двигались по всей длине — вниз, до основания, потом вверх, медленно, с лёгким посасыванием на кончике. Язык при этом не останавливался — скользил по нижней стороне, надавливал на уздечку, кружил на головке. Горло сжималось вокруг него — тёплое, узкое, пульсирующее — каждый раз, когда Сэйнт заглатывал полностью, заставляя Шина терять рассудок, стонать всё откровеннее — не задумываясь, отдаваясь.

Мышцы живота напрягались, он невольно подавался вперёд, глубже, и Сэйнт принимал это — без сопротивления, с тихим, приглушённым стоном в горле, который вибрировал по всему члену Шина, вынуждая его выгибаться. Пальцы в волосах сжались сильнее — не грубо, но настойчиво, направляя ритм: чуть быстрее, чуть глубже. Сэйнт подчинился — движения стали увереннее, губы плотнее, горло расслабилось ещё больше, позволяя брать до конца каждый раз.

Шин бесконтрольно дрожал. Тело горело — от кончиков пальцев до бёдер, где всё стягивалось в одну точку, требовало разрядки. Дыхание срывалось — короткое, рваное, почти всхлипывающее.

— Сэйнт... — голос сломался на имени, почти умоляюще. — Стой... я сейчас...

Он дёрнулся назад, но Сэйнт схватил его за запястье — крепко, упрямо, не давая отстраниться. Глаза его были закрыты, брови чуть сдвинулись, ресницы дрожали, щёки втянулись, а движения стали быстрее, настойчивее — он сосал глубже, сильнее, горло сжималось, язык работал без остановки, обхватывая, посасывая, лаская каждую чувствительную точку.

Оргазм накрыл Шина резко, ослепляюще — волна за волной, каждый спазм отдавался в позвоночнике, в бёдрах, в груди, заставляя тело извиваться и таять. Он застонал громко — почти криком, вцепившись в волосы Сэйнта обеими руками, прижимая его ближе, пока всё не выплеснулось — горячо, обильно, пульсируя прямо в рот. Сэйнт не отстранился ни на секунду — глотал, тихо постанывая от собственного напряжения, пальцы его впивались в бёдра Шина, удерживая, не отпуская, пока последняя волна не схлынула.

Когда Шин наконец обмяк, его ноги ещё дрожали, ладони отпустили парня. Тот медленно отстранился — губы блестели, глаза открылись — тёмные, затуманенные, но полные той же упрямой нежности и тихого триумфа. Он робко смотрел вверх, тяжело дыша, с лёгкой дрожью в плечах.

Янтарные глаза встретились с его взглядом. И внутри не было злости. Только притяжение. Опасное, глубокое, почти невыносимое тепло, которое теперь уже не отпускало. Шин немного пришёл в себя и вновь склонился ближе, успокаивая своё дыхание, уверенно взял пальцами челюсть.

— Чёртов Сэйнт, — выдохнул он, томно сканируя глазами лицо парня. — За хорошую работу даю тебе второй шанс.

— Ответ не изменился, Шин, — голос был тихим, почти шёпотом, но в нём была такая обнажённая искренность, что каждое слово падало между ними, как капля горячего воска на кожу.

— Делай со мной всё, что захочешь... — продолжил он, голос опустился ещё ниже, стал бархатным, надломленным. Губы дрожали, дыхание всё ещё было тяжёлым, прерывистым. Тёмные глаза блестели от невысказанного. От мольбы, которая граничила с отчаянием. В них был трепет, почти болезненная нежность и всепоглощающее... желание.

— Советую уйти прямо сейчас, иначе... — Шин приблизился ещё. — Клянусь, Сэйнт, я буду трахать тебя, пока не закончатся силы.

Парень перестал дышать, утопая в затуманенных тёмно-янтарных глазах, растворяясь в каждом слове, произнесённом его низким, сладким голосом. Взгляд Сэйнта упал на губы. Руки, лежавшие на бёдрах, мягко сжались. Он выдохнул и произнёс тихим, надломленным, дрожащим от трепета и желания голосом:

— Да, Шин. Пожалуйста...