Моя голодная душа

𒐤

Открыв глаза, Шин не мог подняться с кровати ещё некоторое время. Голова была пустой и одновременно переполнена одной лишь сценой из прошлого вечера. А добравшись наконец до душа, он долго не мог из него выйти. Ему вообще не хотелось сегодня куда-либо выходить, но... оставаться наедине со своими чувствами тоже не было отличной идеей.

Он неспешно шёл по улице, перебирая ноющие ноги, щурясь от солнца, которое сегодня казалось неприемлемо ярким для уставших глаз. Голова болела от напряжения, а звон в ушах надоедливо сопровождал его до самой школы.

Шин опоздал на урок, привлёкши лишнее нежелательное внимание. Особенно — внимание Сэйнта. Тот и не спал, уткнувшись в парту, как обычно, а словно выжидал его, чтобы сделать это грёбаное утро ещё более невыносимым. Шин поматерился про себя при виде его бесячего обеспокоенного вида. Свалился на своё место, тяжело выдохнул, прикрыв глаза. Но всем телом ощущал на себе взгляд — пристальный, сканирующий. От этого буквально плясала мелкая дрожь под кожей. Шин даже не знал, какое ощущение сейчас в нём преобладало: раздражение или всё же страх?

𒐤

Ему было совсем нехорошо. И становилось только хуже — то ли из-за пропущенного завтрака, то ли от ужасного качества сна. Или причиной являлось то, о чём он старался не думать, всеми силами отвлекаясь хотя бы на голос учителя. Но, по правде сказать, если бы после урока его спросили, кто его вёл, он бы не вспомнил. Взгляд и разум были направлены совершенно не на реальность. Кажется, иногда Шин даже забывал дышать. Неприятное ощущение всё сильнее сдавливало грудь. Злость снова подступала, словно на горле затягивалась верёвка.

Сэйнт бóльшую часть времени наблюдал за парнем, улёгшись на парте. Он практически спал, но между сном и явью упорно выбирал смотреть на Шина. В темноте его глаз блестело что-то на грани сострадания.

𒐤

На перемене Тамнитит обратился к Шину, но тот поднялся и ушёл вслед за друзьями. Только свободное время решил провести в итоге не с ними. Сэйнт нашёл его на крыше — нервно затягивающего сигарету.

— Шин...

Голос будто прорезался сквозь позвоночник и вышел через грудь. От неожиданной реакции собственного тела парень подавился дымом.

— Да чтоб тебя...

— С тобой всё в порядке?

Сэйнт подошёл ближе, коснувшись спины Шина, но тот сразу же отмахнулся.

— Не твоё дело.

— Я за тебя волнуюсь.

— А ты не волнуйся, — выбросив окурок, он развернулся, торопясь уйти, но Сэйнт перегородил ему путь.

— Всё так и будет продолжаться? Разве нет шанса снова быть друзьями?

— Что... какие к чёрту друзья после того, что было? — искренне удивился парень, сдвинув брови.

— Значит, теперь только это мешает? Тебя правда волнует вчерашнее? — прозвучало даже с надеждой.

Шин молча уставился на Сэйнта, не находя слов. То ли истерика подступала, то ли желание избить этого идиота. Но, сглотнув, всё же смог совладать с собой.

— Хватит херню нести. Мне плевать на всё, что с тобой связано, — парень двинулся вперёд, но вновь был остановлен.

— Я тебе не верю, — уверенно начал Сэйнт, поймав его взгляд. — Посмотри мне в глаза.

И тот не мог не смотреть. Ощущения Шина в этот момент были смесью острой, почти физической тошноты и какого-то болезненно-сладкого притяжения, которое он ненавидел в себе сильнее всего.

— Повтори это ещё раз.

Глаза Сэйнта — тёмные, глубокие, с той самой проклятой нежностью. Они вцепились, вытягивая из него мысли, как магнит — железные опилки. Он смотрел на него так, будто ничего не было — ни стыда, ни сожалений, ни вчерашнего, ни прошлого вовсе. Словно были только они. Сейчас.

И какая-то часть Шина тоже отпускала всё. Его взгляд таял и растекался мёдом в лучах солнца.

Хотелось бы поддаться этой слабости, свалившись на землю и выдохнув. Но груз боли и накопившейся за годы обиды был тяжелее железных опилок. Магнит не мог сдвинуть его ни на сантиметр.

— Повтори, Шин. Скажи, что тебе плевать на меня, — тише, но всё так же уверенно просил Сэйнт.

Парень приоткрыл рот, но слова упрямо не слетали с губ. Он отвёл глаза.

— Не буду я этого говорить... Потому что просто ненавижу тебя, — серьёзно произнёс он, не осознавая, что их зрительный контакт длился далеко не одно мгновение.

Лишь боль в лёгких напомнила о том, что он почти не дышал. И, сделав наконец глубокий вдох, вновь предпринял попытку уйти.

— Шин! Ты приказал закрыть глаза. Но я не мог не слышать.

Парень остановился, не оборачиваясь. Сердце ударило в рёбра.

— И не мог не чувствовать.

Руки Шина сжались в кулаки. Прикусив щеку, он прикрыл глаза, вновь пытаясь спокойно дышать.

— Поэтому отвали от меня, пока не стало хуже.

Слова были тихими, будто произнёс их скорее сам себе. А затем скрылся за дверью.

𒐤

На уроке Шину становилось плохо до головокружения. Сначала это было просто давление в груди — знакомое, уже привычное. Из-за пронизывающего взгляда по левую сторону плеча. Но с каждой минутой оно росло, перекрывало дыхание, заставляло воздух казаться густым и горячим. В горле стоял ком — то ли от невысказанных слов, то ли от воспоминаний, которые он пытался задавить.

Шин вновь тонул в мыслях и переживаниях. Теперь его заботило, какого чёрта Сэйнта не волновало вчерашнее. Почему он продолжает стоять на своём. Что вообще делать с этой ситуацией и со своими чувствами...

Мыслей становилось больше — самых разных, они расплывались, становились обрывистыми, путались, словно клубок нитей.

Он пытался сосредоточиться на доске, на карандаше в руке, на чём угодно — но мысли возвращались к Сэйнту. К тому, как тот смотрел на него на крыше — уверенно, спокойно, будто знал, что Шин врёт. К тому, как нежный голос задевал каждый нерв, будто смычком по оголённым струнам...

Затем — тьма. Его дыхание. Тепло и давление губ. Сжимающиеся пальцы в его руках. Всё это всплывало яркими, тошнотворными вспышками, и Шин ненавидел себя за то, что тело реагировало снова — жаром внизу живота, лёгкой дрожью в бёдрах, предательским покалыванием в груди.

«Если Сэйнта это не волнует, значит, я могу сделать это ещё раз?..»

Вот же блять.

Сопротивляться этим дурацким мыслям было невозможно. Шин не мог не думать.

Это было насмешкой над самим собой, ощущалось как страшный сон, из которого он не мог выбраться. Волнение нарастало. Парень волновался так, что это уже граничило с паникой. Хотелось просто сбежать.

Шин резко отодвинул стул — звук ножек по полу разрезал тишину класса, как нож. Учитель замолчал, одноклассники повернули головы.

— Мне нужно выйти, простите, — голос был хриплым, чужим.

Не дожидаясь реакции учителя, он поспешил к двери, чувствуя, как пот стекает по спине, как ноги подкашиваются. Дверь хлопнула за ним громче, чем нужно.

Он рванул к уборной — ближайшей, пустой, где можно было бы ополоснуть лицо, смыть этот жар, эту тошноту, эту слабость.

Он включил кран на полную, уперевшись в раковину. И просто смотрел на воду, будто она могла успокоить, будто этот шум мог заглушить его мысли.

Но его продолжало знобить всё сильнее, дыхание никак не становилось спокойнее, пульс не приходил в норму, а рядом с потоком холодной воды кожа казалась просто раскалённой.

Вдруг дверь позади него открылась. И Шин вздрогнул от острой боли в груди, не оборачиваясь. В тусклом свете, льющемся только из дальнего окна, отражение Сэйнта появилось в зеркале — размытое, почти призрачное, с мягкими тенями на лице и глазами, которые казались ещё темнее.

Всё вокруг сжалось до этого крошечного пространства: кафель, раковина, их отражения и тишина, которая после перекрытия воды буквально звенела в ушах.

Шин наблюдал за осторожным приближением в зеркале — не мигая. Зрачки расширились, сделав глаза тёмными, но в то же время горящими ненавистью, болью и чем-то звериным, неконтролируемым.

— Шин... тебе плохо? — голос тихий, почти шёпот, но врезался в сознание парня резко и громко, словно захлопнулся капкан.

Это словно стало последней каплей. Гнев вспыхнул мгновенно — горячий, пожирающий. Он развернулся резко, в два шага преодолел расстояние и врезал парня спиной в стену, дыхание вырвалось коротким выдохом. Шин прижал его рукой к груди, не давая пошевелиться.

Лицо Сэйнта оказалось в сантиметрах — глаза распахнуты, дыхание горячее, прерывистое, губы приоткрыты, слегка опухшие, покрасневшие. И такой родной запах. Блять, он просто сводил его с ума.

— Да что тебе от меня надо? — голос был таким низким, что самому стало до дрожи не по себе.

— Ты уже знаешь...

Снова этот беззащитный, умоляющий взгляд. Тепло и колотящееся сердце под его рукой. Атмосфера была невыносимо интимной. Внутри всё сжималось и ныло. Дышать становилось тяжело до боли.

— Не лезь ко мне, последний раз предупреждаю.

Выражение лица Шина поистине пугало. Опасное, но до ужаса красивое.

— Нет, — коротко, уверенно ответил Сэйнт.

— Чёрт, мне тебя выебать, чтобы ты наконец отвалил? — в отчаянии голос стал громче и сорвался.

Парень молча вглядывался в глаза Шина, утопая в глубине их болезненного желания. На лице Сэйнта читался лёгкий страх, но вместе с тем и... подобие сочувствия?

— Я же говорил: я на всё согласен. Если тебе станет легче...

— Ты совсем ебанулся?

Взгляд Шина стал ещё опаснее. Его разрывало от гнева. Рука непроизвольно давила на грудь парня сильнее.

— Да. Так что?

Бросающий тихий вызов Сэйнт поджигал костёр внутри. Его голос душил своей нежностью. Бархатный, до боли родной, так близко.

— Что тебя останавливает?

Шин сглотнул, а его ресницы задрожали, но он был всё так же твёрд, несмотря на бесячую слабость в коленях.

— Отсутствие защиты, — уголок рта дрогнул, будто готов выдать ухмылку.

— У меня есть.

Ответ последовал почти сразу, не задумываясь — и ударил как молния, почти физически, прямо в грудную клетку. Шин ничего не сказал, но его дыхание стало тяжелее, мышцы напряглись. Ещё секунда, и он ударит, либо вцепится зубами, либо сорвётся на что-то более пугающее. Он сам не знал, что сделает.

— В заднем кармане.

Эти слова окончательно добили парня. Он сжал губы, сделал шаг назад.

Затем резко развернул Сэйнта и толкнул к раковине. Тот упёрся ладонями в холодный край, слегка склонился, смиренно опустив глаза.

Шин прижался к нему сзади всем телом — грудь к спине, пах к ягодицам, чувствуя, как Тамнитит напрягается под ним, словно в ожидании удара, но не сопротивляется. Его тепло моментально охватило и согрело Шина, он выдохнул громче, чем сам ожидал.

Рука скользнула в задний карман штанов Сэйнта — пальцы нащупали упаковку презерватива. Он вытащил её одним рывком, и внутри вспыхнула новая волна злости: «Для кого ты это носишь? С кем ты собирался?»

Мысль резанула остро, как нож, и Шин сжал зубы до боли в челюсти.

Но он поспешил отбросить это. Плевать. Уже слишком плохо, он был слишком возбуждён, чтобы тормозить из-за глупых вопросов, которые он всё равно никогда не озвучит.

Он разорвал упаковку зубами, надел презерватив дрожащими пальцами — быстро, почти яростно. Сэйнт же не шевелился, только дышал чаще, глубже, упираясь ладонями в раковину так, что костяшки побелели.

Шин ещё немного отстранился, опустил штаны парня. И вошёл, не медля — резко, но не полностью, ограничиваясь возможностями самого презерватива и слюны в качестве смазки. На самом деле ему было достаточно и головки в тесноте Сэйнта, чтобы в глазах начало темнеть. Он ощущал, как тот напрягается вокруг него, мышцы сжимаются рефлекторно. Он уловил тихий, короткий выдох парня, который опустился ещё ниже, уперевшись одной рукой в зеркало, словно терял контроль над своим телом.

Шин не смог сдержаться — застонал сквозь зубы — тихо, хрипло, потому что это было слишком приятно... слишком плотно, горячо внутри.

Он замер на пару мгновений, давая парню привыкнуть, но сам дрожал от переизбытка — жар разливался по венам, от паха вверх, к груди, к горлу. Кожа горела, как в лихорадке, а член пульсировал, требуя большего, глубже, сильнее.

Шин с огромным усилием поднял глаза и не верил: в отражении зеркала — Сэйнт. Это был Он. Сэйнт... и только его имя сейчас заполняло все мысли, вытесняя, стирая напрочь остальное.

Невообразимо. Непостижимо. Он и правда был внутри него...? Он был внутри Сэйнта... Безумие. Полное, слепящее безумие — как будто мир перевернулся.

На его лице сначала мелькнула растерянность, когда Шин толкнулся глубже, губы приоткрылись в коротком, удивлённом выдохе. Затем пришла боль — веки дрогнули, дыхание стало рваным, сдавленным. А потом — расслабление. Он выдохнул спокойнее, тело поддалось.

И Шин вошёл ещё глубже, требовательнее, скользнув одной рукой по широкой груди. Сэйнт дрогнул, выдохнул громче, почти стон — длинный, дрожащий, полный чего-то смешанного: боли, облегчения, покорности.

Шин не мог не двигаться, спокойно ожидая, когда к нему полностью привыкнут. Он выходил слегка и входил снова — грубо, плотно прижимаясь всем телом, чувствуя, как Сэйнт дрожит под ним, как тепло обволакивает, сжимает, пульсирует. Дыхание срывалось, становилось громче. Всё жарче и жарче. Его сердце колотилось в совершенно неадекватном темпе.

Он схватил Сэйнта за шею второй рукой — пальцы обхватили горло, сдавливая его сильнее с каждым новым толчком внутрь. И парень словно сдался от этого действия — Шин ощущал его сдавленные стоны вибрацией под своей ладонью.

Они становились такими сладкими, что хотелось запомнить каждый из них, утонуть в этом звуке, стонать в ответ. Он ослабевал хватку, потом вновь сжимал ладонь на шее. И Сэйнту явно нравилось то, что он делал. Блять, это так заводило Шина, просто до невозможности.

Всё его тело напряглось. Он не верил в происходящее. И внутри что-то настойчиво кричало, гневалось, но вместе с тем смешивалось с диким возбуждением, когда глаза сильнее всматривались в почти умиротворённое лицо Сэйнта.

Шин не выдержал. Его ладонь поднялась выше, поднимая лицо парня.

— Открой глаза, — приказал он тихо, но твёрдо, борясь со сбитым дыханием.

Сэйнт подчинился — затуманенный взгляд отразился в зеркале.

— Посмотри на себя, — пальцы сильнее сжали челюсть, голос стал ещё ниже, с ноткой насмешки. — Кем ты стал, Цунами?

Но чёрные глаза скользнули в зеркале к Шину — это ударило его невидимой силой, заставив дыхание и ритм движений сбиться окончательно.

Жажда. Ненависть. Тоска. Потребность. Боль. Сожаления. Ярость. Покорность. Страх. Отчаяние. И где-то на дне — чувство, которому Шин не хотел давать имя.

Они видели это всё в глазах друг друга, не в силах оторваться — даже смущение, что жгло всё тело, отдаваясь острым мучением в груди, не смогло разорвать их взгляды.

Шин сглотнул, жар стал невыносимым — он начал двигаться быстрее, глубже, наполовину, но каждый толчок прижимал их плотнее, дыхания и тепло их тел смешались. Он обнял парня крепче, а второй ладонью вновь сдавил его шею, что заставило Сэйнта закрыть глаза и простонать неприлично громко.

— Чёрт... тише, — выдохнул Шин, голос дрожал от напряжения.

Он прикрыл ему рот рукой. Но Сэйнт не просто замолчал.

Он поймал указательный палец Шина губами — быстро, жадно. В янтарных глазах словно вспыхнул огонь от этого бесподобного зрелища.

Парень медленно, бесстыдно лизал подушечку пальца, втягивая глубже, посасывая с лёгким чмоканьем. Язык скользил — горячо, влажно, ритмично. Глаза Сэйнта полуприкрылись, ресницы дрожали, щёки втянулись.

Шин сходил с ума от того, что видел.

Он тонул в этом — полностью, без остатка. Его тянуло к Сэйнту так сильно, что сопротивляться было невозможно. Он хотел его. Хотел глубже, сильнее, ближе — чтобы не осталось ни миллиметра между ними, чтобы эта пустота внутри наконец заполнилась.

Шин прижался лбом к его затылку, не справляясь с остротой ощущений, дыхание рвалось. Он двигался резче, чувствуя каждый сантиметр, каждый спазм, каждый дрожащий выдох Сэйнта. И это было лучше всего, что он когда-либо испытывал — потому что это было с ним. С тем, кого он всё ещё ненавидел. С тем, кого он, чёрт возьми, хотел до безумия.

Сэйнт... Сэйнт... Боже, Сэйнт... одно только имя сводило с ума.

В ушах стоял шум — собственное сердцебиение, прерывистые стоны, влажные звуки их тел. Кожа горела, ритм стал безумным — отчаянным, почти рваным.

Шин чувствовал, как всё стягивается внизу живота — туго, горячо, до боли. Каждый толчок приближал к краю: жар поднимался по позвоночнику, разливался по венам, сжимал горло.

Он входил снова. Ещё. И ещё. Требовательнее. Глубже. Выбивая воздух из лёгких Сэйнта каждым толчком. Наслаждался его тихими стонами.

Ещё пара грубых движений. Тело дрогнуло.

Оргазм Шина был ослепляющим, острым, долгим, пульсирующим — каждый спазм отдавался эхом по венам, но останавливаться ужасно не хотелось, он продолжал двигаться, растягивая удовольствие до грани боли.

Парень чувствовал, как всё внутри взрывается — жар, свет, пустота, которая на миг заполнилась полностью, до краёв, до невозможности дышать. Горячая волна проходила по всему телу — от паха вверх, по позвоночнику, по груди, по горлу. Он задыхался в тепле, в тесноте, в ощущениях, что уносили его из реальности в какой-то уму непостижимый вымысел. И он мог видеть его в отражении, чувствовать, мог касаться, слышать, вдыхать его запах.

В груди сжималось, его руки отчаянно хватали Сэйнта, прижимали ближе, ещё ближе, так сильно, что казалось, он хочет поглотить его.

Когда волна схлынула, Шин остался стоять, тяжело дыша, лбом упираясь в широкую спину. Тело пробивало мелкой дрожью, кожа была влажной, горячей, сердце колотилось как ненормальное. Он медленно вышел — осторожно, чувствуя, как Сэйнт вздрагивает от этого движения.

Дальше всё было быстро и на автомате, не задумываясь. Под звонок с урока, что ударил по нервам резко, громко.

Потом Шин просто поправил одежду, не глядя на Сэйнта, как и тот не смотрел на него.

Дверь хлопнула за ним — тихо, почти беззвучно. Он ушёл, оставив эхо своего дыхания в воздухе.

𒐤

Сэйнт остался один.

Он прислонился спиной к холодной стене — медленно, тяжело, как будто ноги не держали. Дыхание было рваным, грудь вздымалась, руки дрожали, а взгляд всё ещё не мог сфокусироваться. Он закрыл глаза, прижал ладонь к паху — член стоял твёрдо, болезненно, ткань штанов натянулась до предела. Кожа горела — от шеи до бёдер, пот стекал по вискам, по спине. Каждый вдох отзывался вспышкой жара внизу живота, каждый выдох — лёгкой судорогой в мышцах.

Сэйнт вошёл в кабинку и закрылся. Расстегнул ширинку, обхватил себя пальцами. Сделал несколько быстрых, отчаянных рывков рукой. Он застонал тихо, почти беззвучно, сжимая губы. Ощущения накрыли резко — острые, слепящие. Парень кончил мгновенно. Задрожал всем телом, прислонился лбом к холодному кафелю, ощущая, как напряжение медленно спадает.

А потом просто стоял так ещё несколько секунд — тяжело дыша, с закрытыми глазами, чувствуя, как тело постепенно возвращается к реальности. Тишина наполнялась внешним шумом. Чёрные глаза едва показались из-под дрожащих ресниц.

𒐤

Крыша школы была тихой, почти заброшенной — бетон под ногами нагрелся от дневного солнца, но теперь, ближе к вечеру, остывал, лениво отдавая тепло. Небо над горизонтом окрасилось в мягкий оранжевый свет. Шин стоял у края, вдыхая запах пыли и дыма. Ему снова не хотелось домой.

С произошедшего утром и до конца занятий ни один из парней не смел смотреть в сторону другого. Шин чувствовал себя разбитым: злость на Сэйнта смешивалась со злостью на себя, с этой предательской слабостью, которая теперь не утихала, а только росла, разъедая изнутри. Руки дрожали, дыхание было неровным, а в груди ныло что-то острое, почти сладкое — смесь отвращения и голода, который он не мог заглушить.

Он выбросил окурок, уже развернулся, чтобы уйти, но замедлился, когда увидел приближающуюся к нему знакомую фигуру. Сэйнт сейчас выглядел слишком особенным образом на фоне привычной ему картины мира. В груди неприятно кольнуло, сдавив лёгкие. Он замер, растерянно отвёл взгляд.

Сэйнт подходил медленно, осторожно, словно сам боялся. Шин не смотрел на него, но чувствовал на себе взгляд, который снова вгрызался в него, выворачивая наизнанку.

Руки сжались в кулаки, он шагнул назад, но не ушёл — тело предало, приковав к месту. Атмосфера сгустилась, между ними висело тяжёлое молчание.

Губы Сэйнта приоткрылись.

— Шин...

— Я не хочу слышать твой голос.

Парень произнёс это тихо, даже грустно. Сглотнул, поджал губы, руки скользнули в карманы. И всё равно не уходил, будто ждал, что Сэйнт упрямо продолжит говорить. Что и случилось.

— Ненависть совсем не ослабела?

— Думаешь, физическим удовлетворением можно стереть из памяти то, что ты сделал?

Сэйнт опустил взгляд. А после небольшой паузы снова поджёг фитиль гнева.

— Прости меня.

Шин напрягся, прикрыв глаза, а затем посмотрел на парня, встретившись с усталым, но таким же твёрдым, наивным взглядом.

— Перестань извиняться, — сжав зубы, медленно проговорил он.

— Я понимаю, что не могу этим что-то изменить, но я... не перестану пытаться, Шин. И сделаю ещё больше, чем вчера, чем сегодня... только скажи, — отчаяние и тепло в голосе Сэйнта нарастали с каждым словом, он двинулся ближе. — Но можешь и ты для меня кое-что сделать?

— ...

— Можешь снова стать моим другом, как раньше?

Чёрные глаза всматривались в янтарные с такой печалью и надеждой, что это невольно смягчало сердце Шина. Умоляющий взгляд словно доставал из его памяти хорошие воспоминания. Но они казались сейчас такими далёкими, нереальными, будто всё, что они пережили вместе, было лишь прекрасным сном, от которого он давно очнулся. И процесс принятия реальности не был лёгким.

Долго. Болезненно. На грани мыслей о том, чтобы просто шагнуть с этой крыши в один прекрасный вечер, спокойно докурив сигарету.

Но он нашёл некое спасение в тех, кого принялся защищать. Шин лишился опоры и стал ею для других, будто это могло заполнить пустоту. Он назвал банду именем Сэйнта, чтобы находить в себе силы, чтобы в этой холодной пустоте тлело хоть что-то тёплое, чтобы его друг... всегда был рядом. Хотя бы так.

И горькая, глубокая боль и правда двигала им долгое время. Он сражался за друзей, отдаваясь этому полностью. Отчаянно... подражая Сэйнту.

Когда тот спасал его, подставляясь под удары. Когда прижимался к нему всем телом, защищая от боли, совсем не думая о себе. Когда нёс его на спине после драки, хотя самому было больно даже стоять, что бы там ни говорил и как бы не пытался делать вид, что в порядке, с улыбкой на лице. Ему было больно, но он всегда приходил на помощь. Всегда держался рядом, подавая руку. Сэйнт был светом в его жизни.

— Ты просишь снова стать твоим другом... — сглотнув, Шин начал тихо, на грани слёз. — Но кто вернёт мне моего?

— ...

— Того друга... честного. Который не бежал от проблем. Который никогда... не оставлял меня, — голос сорвался, как и слёзы, что больше не могли оставаться внутри.

Сэйнт молчал, впитывая всю боль в словах Шина. Его глаза тоже неизбежно наполнились влагой.

— К сожалению... — парень говорил медленно, словно боялся сорваться на плач. — Тот мой друг... давно умер. И такому, как ты, никогда не заменить его. Ты просто оболочка, которая бросает себя к моим ногам в качестве извинений за то, чего даже не понимает. В тебе нет того, что я потерял.

Их зрительный контакт был настолько долгим и пронизывающим, что, казалось, и слова не нужны. Никто бы не смог так. Лишь они. Взаимно потопающие в глазах друг друга.

— Шин...

— Просто заткнись.

Он не дал ему сказать, сделал шаг вперёд, намереваясь уйти. Но рука Сэйнта остановила его. Он прижался к нему — резко, но мягко.

— Что ты делаешь?

Шин попытался вырваться, отталкивая парня руками, но тот был неподвижен, твёрд. Он прижимал его сильнее к себе, не давая и шанса уйти, полностью обездвиживая. Сэйнт обнял его так крепко, что Шин почувствовал, как рёбра сдавило — не больно, а до дрожи знакомо, лишая его сил.

Рука Сэйнта легла на спину Шина, а ладонь сжала его плечо, второй рукой обхватил талию — уверенно, впиваясь дрожащими пальцами — и прижал его к груди, к самому центру, где билось сердце: быстро, неровно, почти в унисон с его собственным.

Тепло от тела Сэйнта обволакивало — густое, живое, пропитанное запахом его кожи, пота и чего-то ещё, до боли родного, от чего Шин невольно зажмурился.

Он убеждал себя, что не хотел этого тепла. Что ненавидел его. Но тело предавало — мышцы расслабились против воли, плечи опустились, дыхание сбилось. Парень уткнулся в его шею, и Шин почувствовал, как горячие капли скатываются по его коже — слёзы Сэйнта, тихие, беззвучные, но жгучие, как кислота.

Он задрожал — мелко, всем телом. Руки, которые только что отталкивали, теперь повисли, а потом медленно, почти против желания, поднялись и легли на спину Сэйнта — не обнимая, а просто мягко касаясь. Он замер на пару мгновений, чувствуя, как тот дрожит тоже — мелко, почти незаметно, но достаточно, чтобы это Шин ощутил.

Он сжал в руках ткань, цепляясь за неё, как будто это единственное, что ещё держит его на плаву. Тепло проникало под кожу, растекалось по венам, как горячий мёд, обжигая и успокаивая одновременно. Шин вдохнул — глубоко, рвано — и запах Сэйнта заполнил лёгкие: знакомый до слёз, до боли, до тошноты. Он ненавидел этот запах. И хотел утонуть в нём.

Он прижался ближе — сам, уже не сопротивляясь, — чувствуя, как грудь Сэйнта поднимается и опускается, как его руки дрожат от силы, с которой он обнимал его.

Шин ничего не говорил. Только дышал — неровно, горячо, в унисон с тем, кто когда-то был всем. И в этом объятии, полном слёз и невысказанной боли, Шин впервые за три года почувствовал облегчение.

Даже если это было всего на миг. Даже если завтра всё вернётся к ненависти.