Глава 2.
После церемонии девушки вернулись в дом, чтобы доснять синхроны. Когда съемочная группа наконец уехала, участницы впервые за день остались наедине друг с другом.
Мишель всегда легко находила общий язык с людьми, но в компании двенадцати травмированных девушек ей еще бывать не приходилось.
Стоило дому погрузиться в непривычную тишину, как Мишель тут же подлетела к Саше с широкой улыбкой и крепко обняла ее.
— Ты че тут забыла, мать? — удивленно спросила Александра.
— Вот у меня такой же вопрос к тебе, — рассмеялась Мишель, разрывая объятия.
Остальные девушки с интересом наблюдали за этой сценой. Было очевидно: они знали друг друга еще до проекта.
— Вы че, знакомы? — не выдержала староста розового факультета.
— Да, было время, — ответила Саша с загадочной улыбкой.
Мишель обвела комнату взглядом и заметила, что из черного факультета здесь находилась только Вика. Остальных видно не было.
Неужели им совсем неинтересно появление новой участницы? Даже познакомиться не захотели?
Впрочем, за этот вечер Мишель уже успела найти общий язык со многими девушками. Особенно хорошо она заобщалась с Настей. Та оказалась невероятно приятной в общении — искренней, открытой и доброжелательной.
Сама Мишель тоже не собиралась ни с кем конфликтовать. Ей хотелось влиться в коллектив, наладить контакт со всеми и оставить после себя хорошее впечатление.
— А че с черной командой? — поинтересовалась она, переводя взгляд на Вику.
Николаева заметно напряглась. Одного упоминания черного факультета оказалось достаточно, чтобы на ее лице появилось раздражение.
— Да они конченые, бля.
— Они просто не будут делать первый шаг, — перебила ее Лера. — У них какие-то свои принципы на этот счет.
Мишель задумчиво прикусила губу.
Она никогда не любила бегать за людьми и навязывать свое общение. Но сейчас ситуация была другой. Она была новенькой, а значит, почему бы не попробовать самой наладить контакт?
В конце концов, хуже от этого точно не станет.
— Покажите, где черная комната?
В комнате на мгновение повисла тишина.
Девушки переглянулись, а затем лишь рассеянно кивнули в сторону коридора.
Мишель поднялась со своей кровати и, поправив выбившуюся прядь волос, направилась к выходу из комнаты. В спину ей тут же полетели заинтересованные взгляды.
—Ты серьезно к ним собралась? — усмехнулась Настя.
—Ну а че? — пожала плечами Мишель. — Не кусаются же они.
—Это ты так думаешь, — хмыкнула Вика. — Потом не говори, что не предупреждали.
Коридор встретил ее непривычной тишиной. После бесконечных камер, операторов и продюсеров дом будто наконец выдохнул. За закрытыми дверями слышались приглушенные разговоры, чей-то смех.
Черная комната находилась в самом конце коридора.
Мишель несколько секунд постояла перед дверью, собираясь с мыслями. Она никогда не любила чувствовать себя лишней. А сейчас именно так и было. Новенькая среди людей, которые уже успели поделить дом на своих и чужих.
—Да похуй, — пробормотала она себе под нос и постучала.
Из-за двери донеслось:
—Открыто.
Толкнув дверь, Мишель вошла внутрь.
В комнате находилось несколько девушек. Кто-то сидел на кровати, кто-то развалился на полу, кто-то листал книгу. Разговоры стихли почти мгновенно.
На несколько секунд повисла напряженная тишина.
—О, нихуя себе, — первой нарушила молчание Люда. — Новенькая сама пришла.
—А должна была телеграмму отправить? — с усмешкой ответила Мишель.
Кто-то тихо засмеялся.
Напряжение слегка ослабло.
—Чего хотела? — спросила Катя, внимательно рассматривая ее.
—Познакомиться.
—Прямо так просто?
—А че сложного? — Мишель облокотилась на дверной косяк. — Мне сказали, что вы тут гордые, первые не подходите. Вот я и решила сама подойти.
По комнате пробежали смешки.
—Пиздят они много, — отозвалась Люда.
Мишель улыбнулась.
Теперь засмеялись уже почти все.
Девушка заметила, как взгляды стали менее настороженными. Конечно, никто не собирался сразу принимать ее в компанию. Здесь каждая носила за плечами собственную историю, собственные обиды и недоверие. Но лед, кажется, начал понемногу трескаться.
—Ну ладно, — сказала девушка с нижней кровати. — Садись тогда. Рассказывай, кто такая.
Мишель села на пол, скрестив ноги.
Дверь тихо скрипнула, и в комнату зашли девушки из розового факультета. Саша и Настя устроились рядом на полу, а Вика сразу направилась к своему месту.
Атмосфера здесь оказалась совсем не такой напряженной, как ожидала Мишель. Наоборот — комната располагала к общению. Девушки выглядели расслабленными, и даже любопытные взгляды не казались враждебными.
— Откуда ты? — спросила Катя.
— С Северного Кавказа. Не знаю, слышали вы или нет, но я из Нальчика.
— О-о, нихуя себе, — присвистнула Лида.
— Расскажи что-нибудь о себе.
Интерес был вполне искренним. Девушкам действительно хотелось понять, кто такая новенькая и чего от нее ждать.
Мишель была общительной и открытой, но выворачивать душу перед людьми, которых знала всего несколько часов, она точно не собиралась.
— Сразу хочу вам сказать: я не шлюха, не проститутка, не эскортница и не стриптизерша. То, что я так выгляжу, не значит, что я торгую телом за бабки.
По комнате прокатился смех.
Судя по реакции, подобные мысли у некоторых действительно успели появиться.
Мишель была слишком ухоженной, женственной и яркой для проекта, в котором собрались девушки с непростыми судьбами.
— Ты же танцами занимаешься, — напомнила сидевшая рядом Саша.
— Занималась. Полтора года назад, — поправила ее Мишель.
И это была правда.
Именно танцы подарили ей ту самую грацию, осанку и уверенность в движениях, которые многие замечали с первых минут знакомства.
— У-у-у, а чем занималась? — заинтересованно спросила Вика.
Мишель слегка прикусила губу.
Она уже догадывалась, какие ассоциации может вызвать ответ.
— У нас Аделька тоже профессионально танцует, — сказала Лида, кивая в сторону девушки напротив.
Мишель посмотрела на нее внимательнее.
Только сейчас она заметила, что кудрявая девушка с холодным взглядом почти все это время молчала. Она не участвовала в разговорах, не смеялась и не проявляла эмоций.
Просто наблюдала.
Внимательно.
Изучающе.
Ее взгляд казался отстраненным, но за этой холодностью Мишель уловила кое-что еще.
Интерес.
— Чем занимаешься? — одновременно спросили они друг друга.
На секунду в комнате повисла тишина.
— Денсхоллом, — первой ответила Адель. — Иногда смешиваю с другими стилями.
— О, это правда прикольно.
— А ты?
Вопрос прозвучал спокойно, но Мишель почему-то почувствовала себя неуютно.
Будто Адель прекрасно видела ее нежелание отвечать и намеренно ждала реакции.
— Пол-дэнсом, — сказала она, слегка вздернув подбородок и не отводя взгляда от разноцветных глаз собеседницы.
— Каким стилем?
Почему-то эти вопросы начали раздражать.
Мишель не понимала, откуда взялось это ощущение. Еще несколько часов назад она искренне сочувствовала этой девушке на церемонии, а сейчас чувствовала лишь нарастающее напряжение.
Вот тебе и не суди книгу по обложке.
— Экзотик.
Адель едва заметно усмехнулась.
Она прекрасно понимала, что именно имеет в виду Мишель. Просто ей было интересно наблюдать, как та реагирует на неудобные вопросы.
Проверяет границы.
Покажет ли она характер.
Начнет ли отстаивать себя.
— Я одна тут нихуя не поняла? — рассмеялась Лида.
— Экзотик пол-дэнс — это стриптиз, — пояснила Адель, переводя взгляд на нее.
Мишель напряглась.
Несколько девушек тут же начали свистеть и хлопать в ладоши.
— А че ты тогда говорила, что не из таких? — фыркнула Ира Зыгарь.
Мишель медленно выдохнула.
Разговор начинал действовать ей на нервы.
Она чувствовала, как внутри постепенно закипает раздражение.
— Экзотик пол-дэнс — это танец на шесте, — сквозь зубы произнесла она. — А стриптиз — это способ заработать деньги. Я не зарабатываю своим телом. И если до тебя не доходит разница, то почитай книжки.
— Ты че, ахуела? — резко отрезала Зыгарь.
Воздух в комнате словно стал тяжелее. Веселая атмосфера исчезла за считаные секунды. Конфликт назревал стремительно.
На лице Адели появилась легкая усмешка. Будто происходящее ее забавляло.
Она прекрасно понимала разницу между танцем и стереотипами вокруг него. Но сейчас ей было интересно другое — увидеть, как поведет себя новенькая под давлением.
И ответ она получила.
Мишель не стала оправдываться.
Она огрызнулась.
И это говорило о ней гораздо больше любых рассказов.
— Так, давайте без конфликтов, — вмешалась Настя, бросая настороженный взгляд на обеих девушек.
— Я и не собиралась, — холодно ответила Мишель.
Она в последний раз посмотрела на кудрявую девушку, которая раздражала ее все сильнее с каждой минутой.
В этот момент в комнату вошел закадровый куратор. Окинув собравшихся строгим взглядом, он быстро разогнал девушек по факультетам.
Разговор пришлось закончить,но осадок после него остался.
________
Атаевой всегда было трудно привыкать к новым местам. Эта особенность тянулась за ней с самого детства — словно невидимая нить, которая не позволяла чувствовать себя спокойно вдали от привычных стен. Поэтому сейчас сон упорно обходил её стороной.
Она лежала в кровати, ворочаясь с боку на бок, вслушиваясь в чужую тишину дома. Матрас был удобным, комната — уютной, но всё вокруг казалось неправильным. Чужим.
В конце концов Мишель сдалась.
Тихо поднявшись с постели, она вышла в коридор и направилась бродить по дому, надеясь, что прохлада и тишина помогут успокоить мысли.
Она любила ночь.
Любила её не за романтику, а за особое чувство покоя, которое она приносила. В темноте исчезали лишние детали, мир становился проще и честнее. Нравились редкие блики уличных фонарей, пробивавшиеся сквозь окна, приглушённый золотистый свет ночников и длинные тени, растянувшиеся по полу.
Ночь умела успокаивать.
Но иногда она становилась настоящей пыткой.
Для Мишель темнота давно стала привычным спутником. В ней было уютно прятаться от людей, от вопросов, от воспоминаний. Вот только воспоминания часто находили её именно ночью.
Она никогда не жаловалась на своё детство.
Когда-то её любили.
Оберегали.
По крайней мере, ей так казалось.
Но потом что-то изменилось.
В двенадцать лет мир вдруг стал другим. Маленькая девочка не понимала причин, просто однажды заметила, что дома всё чаще звучат крики. Воздух стал тяжёлым от напряжения, взрослые разговаривали на повышенных тонах, двери хлопали так громко, что дрожали стены.
Иногда дело доходило до насилия.
Не над ней.
Над её старшей сестрой.
Лианой.
Мишель всегда любила сестру больше всех на свете.
В детстве они были неразлучны. Вместе играли, вместе гуляли, делились секретами. Рядом с Лией мир казался безопасным и правильным.
Но всё изменилось, когда сестра выросла.
Для их семьи девушка с Кавказа должна была быть другой.
Скромной.
Послушной.
Тихой.
Не задавать вопросов.
Не спорить.
Не перечить старшим.
Закрыть рот и слушать.
Именно так их учили.
Но Лиана никогда не умела молчать.
Она спорила с отцом. Отстаивала своё мнение. Не позволяла обращаться с собой как с вещью.
И именно тогда для семьи Атаевых начались самые страшные времена.
Сначала были крики.
Потом оскорбления.
Потом отец начал поднимать руку.
А однажды всё стало ещё хуже.
Мишель до сих пор помнила тот день.
Помнила слишком хорошо.
Лиана сидела на полу в своей комнате. На губе застыла кровь, под глазом расползался тёмный синяк, руки были покрыты царапинами.
Словно кто-то ломал не человека, а куклу.
Маленькая Мишель стояла в дверях и не могла пошевелиться от ужаса.
Ей было страшно.
Очень страшно.
Но ещё страшнее стало потом.
Однажды Лиана вернулась домой не одна.
Её проводил парень из школы.
Он даже не зашёл во двор — просто довёл до ворот и ушёл.
Но этого оказалось достаточно.
Отец схватил дочь за руку прямо на глазах у семьи.
Без объяснений.
Без разговоров.
Просто увёз.
И Лиана исчезла.
На полтора месяца.
Каждый день Мишель спрашивала о ней.
У матери.
У отца.
У бабушки.
Но её будто не слышали.
Словно Лианы никогда не существовало.
Однажды, находясь в гостях у дяди, она случайно подслушала разговор взрослых.
Тревожный.
Тихий.
Испуганный.
Тогда она впервые узнала правду.
Всё это время Лиану держали запертой в квартире.
Как пленницу.
Как преступницу.
Мишель плакала ночами в подушку, не понимая, что можно сделать. Как помочь человеку, которого любишь больше всех.
Она ненавидела свою семью.
Всех.
За молчание.
За страх.
За равнодушие.
А потом узнала, что Лиана подожгла дом и уехала в Москву к дяде и тот приютил ее.
Просто исчезла.
Оставила всё позади.
И её тоже.
По щеке Мишель скатилась холодная капля.
Она даже не сразу поняла, что это слеза. Тот период навсегда оставил на ней след. В этот день, она поняла, что такое предательство.
Она больше не могла смотреть на мать так, как раньше — женщину, которая всё видела и продолжала молчать.
Не могла уважать отца, для которого традиции, честь и мнение людей оказались важнее собственных детей.
И не могла простить Лиану.
За то, что ушла.
За то, что оставила её одну среди всего этого кошмара.
— Не спится?
Голос за спиной прозвучал так неожиданно, что Мишель вздрогнула.
Она резко обернулась.
В полумраке стояла Адель.
В коротких шортах и чёрной футболке она почти растворялась в темноте. Только свет луны цеплялся за её силуэт.
— Нет, — сухо ответила Мишель.
Адель подошла ближе и без лишних церемоний опустилась рядом на холодный кафель.
Тот оказался настолько ледяным, что девушка едва заметно дёрнулась.
— Чё так?
Мишель невесело усмехнулась.
— Может, думаю о словах той, которая весь день пыталась меня задеть и спровоцировать конфликт.
Адель фыркнула.
— Я не пыталась спровоцировать конфликт. Зыгарь сама полезла туда, куда её не просили.
Она на секунду замолчала, а потом уголок её губ дрогнул.
— А вот насчёт первого... возможно. Да. Хотелось задеть.
Мишель повернулась к ней.
Теперь она могла рассмотреть девушку внимательнее.
Красивые, немного резкие черты лица. Тёмные кудри, падающие на лоб.
И глаза.
Без голубых линз.
Просто карие.
Тёплые.
Живые.
Совсем не такие холодные, какими казались днём.
— Зачем?
Адель пожала плечами.
— Да хуй знает.
Она усмехнулась.
— Интересно было посмотреть на реакцию фарфоровой куклы.
— Фарфоровой куклы?
Мишель возмущённо нахмурилась.
Но ответа не последовало.
Адель уже поднялась на ноги.
Стряхнула с шорт невидимую пыль.
На мгновение она будто хотела что-то сказать.
Что-то важное.
Однако передумала.
Развернулась и пошла прочь. Мишель проводила взглядом удаляющийся силуэт. Кудри покачивались при каждом шаге, а сама девушка постепенно растворялась в темноте коридора.
— Какая же странная, блять, — тихо пробормотала Мишель.
Но почему-то продолжала смотреть ей вслед ещё несколько секунд после того, как Адель окончательно исчезла за поворотом.
_____
Утро для девушек началось слишком рано.
Мишель с трудом держала глаза открытыми. Уснуть ей удалось лишь глубокой ночью, и теперь каждая клетка тела требовала только одного — лечь обратно в постель и проспать ещё несколько часов. Для большинства участниц это была уже вторая неделя проекта. Для неё — первая.
И облажаться в первый же день она не собиралась.
Утренний воздух был сырым и колючим. Холод пробирался под одежду, заставляя невольно ежиться. Девушки стояли на площадке двумя отдельными группами, кутаясь в куртки и украдкой поглядывая друг на друга. Никто не знал, что их ждёт сегодня, но каждая чувствовала: лёгкой прогулки не будет.
Под ногами чавкала грязь.
Слякоть была повсюду. Земля превратилась в вязкое месиво, которое липло к обуви и будто специально пыталось удержать каждого на месте.
— Это жёстко, — с нервным весельем сказала Вика, пытаясь вытащить ботинок из очередной лужи. — Здесь просто засасывает нахрен.
Несколько девушек усмехнулись, но смех быстро растворился в утренней сырости.
Напротив них, возле длинного грязевого маршрута, стояла Елена Новосёлова — психолог проекта.
Женщина выглядела удивительно бодрой для такого раннего часа. На её лице сияла широкая улыбка, которая почему-то заставляла нервничать ещё сильнее.
— Здравствуйте, девочки. Добро пожаловать на первую психологию этой недели, — произнесла она.
Её взгляд скользнул по строю и остановился на незнакомом лице.
— Вижу, у нас пополнение?
— Здравствуйте, меня зовут Мишель, — ответила девушка.
Елена кивнула.
— Очень приятно.
Затем она указала рукой вперёд.
Только сейчас девушки заметили огромные деревянные катушки, лежащие у старта.
— Ваша задача проста, — продолжила психолог. — Прокатить эти катушки по всему маршруту.
Повисла тишина.
Взгляды участников медленно переместились с катушек на размытую дождями трассу.
Пыл мгновенно угас.
Первый день второй недели представлялся как угодно, но точно не так.
Беспокоило и другое.
Силы команд были слишком неравны.
Девушки из розового факультета заметно уступали соперницам в росте и физической подготовке. Рядом с чёрным факультетом они выглядели почти подростками.
А это могло означать только одно.
Провал.
— На старт.
По площадке прокатилось напряжение.
— Внимание.
Кто-то шумно выдохнул.
— Марш!
Девушки сорвались с места.
Грязь тут же начала цепляться за ноги, но никто не обращал внимания. Все бросились к своим катушкам.
Как и ожидалось, розовая команда почти сразу оказалась позади.
Впрочем, никто из них не строил иллюзий.
Их целью было не выиграть.
Их целью было дойти.
Не психануть.
Не переругаться.
Не развалиться посреди маршрута.
Просто пройти его до конца.
Как смогут.
Но пройти.
— Бери цепь! Цепь бери! — кричали девушки друг другу.
Катушка оказалась тяжёлой, но терпимой. Они толкали её вперёд, напрягая плечи и упираясь ногами в скользкую землю.
Проблемы начались позже.
Когда появились цепи.
Возле первого стенда остановилась Гастелло.
Она быстро прочитала табличку, прикреплённую к тяжёлой металлической цепи.
И застыла.
— Боль Саши от воспоминаний о поведении мамы...
Её голос прозвучал неожиданно тихо.
На мгновение всё будто замерло.
Мишель увидела, как изменилось лицо Саши.
Будто кто-то резко выбил из её груди воздух.
Она знала эту историю.
Знала, что мать Саша потеряла ещё в детстве.
Знала, насколько болезненными были любые воспоминания о ней.
И от этого становилось тяжело даже смотреть.
— Забирайте цепь, — спокойно сказала Елена. — Её нужно намотать на катушку.
Металл звякнул о дерево.
Цепь легла тяжёлым витком.
Катушка стала тяжелее.
Намного тяжелее.
С каждым новым метром силы уходили всё быстрее.
Руки наливались свинцом.
Спины горели.
Грязь хлюпала под ногами, будто издевалась над каждым шагом.
Добравшись до следующего стенда, девушки уже тяжело дышали.
Лера первой схватила табличку.
Пробежала глазами текст.
И громко прочитала:
— Обида Мишель на сестру, мать и отца за предательство.
Мир будто на секунду сузился.
Мишель замерла.
Все взгляды мгновенно устремились на неё.
Любопытные.
Осторожные.
Сочувствующие.
Ей показалось, что даже ветер затих.
Предательство.
Одно слово.
А сколько всего скрывалось за ним.
Но потеряться в этом моменте она себе не позволила.
Не сейчас.
Не здесь.
Мишель молча подошла к цепи.
Схватила её обеими руками.
Холодный металл впился в ладони.
И с силой намотала тяжёлые звенья на катушку.
Ещё один груз.
Ещё одна боль.
Ещё один вес, который теперь придётся тащить дальше.
— Давайте, давайте! — рявкнула Атаева, задыхаясь от усталости. — Блять, не останавливайтесь!
Катушка снова двинулась вперёд.
Медленно.
Тяжело.
Сквозь грязь.
Сквозь боль.
Сквозь то, что каждая из них предпочла бы никогда не вспоминать.
___
Чёрный факультет работал удивительно слаженно.
Никто не пытался перетянуть одеяло на себя. Никто не командовал и не спорил. Девушки будто интуитивно чувствовали друг друга: где подхватить вес, где подтолкнуть, где поддержать словом.
Всё двигалось ровно и уверенно, словно хорошо настроенный механизм.
Как старые настенные часы.
Каждая шестерёнка на своём месте.
Каждое движение вовремя.
Именно в этом Адель всегда видела настоящую прелесть соревнований.
Не в победе любой ценой.
А в том моменте, когда несколько совершенно разных людей становятся одной командой.
Правда, сама она сейчас меньше всего напоминала человека, готового к подвигам.
После вчерашних ночных посиделок на полу с фарфоровой куклой нормально поспать так и не получилось. Сон упрямо не шёл. Мысли путались, тело отказывалось расслабляться, а в голове будто бесконечно крутилась одна и та же пластинка.
Подремать удалось лишь под самое утро.
И теперь Адель стояла посреди этой грязи.
Не выспавшаяся.
Замёрзшая.
Вся перепачканная с головы до ног.
Толкала тяжеленную катушку.
Слушала чужие боли.
И неожиданно для самой себя не чувствовала раздражения.
Ни капли.
Наоборот.
Каждая история словно делала их ближе друг к другу.
— Чёрный факультет! Вы близки к финалу! Осталось совсем чуть-чуть! — раздался голос Елены Новосёловой.
Впереди виднелся последний стенд.
Самый последний.
И рядом с ним лежала самая длинная цепь из всех.
Девушки подошли ближе.
Катя схватила табличку и громко прочитала:
— Обида Адель на мать и отца.
На секунду повисла тишина.
А потом Катя, тяжело дыша, добавила:
— Ну и груз у тебя хуёвый, малая.
Несколько девушек невольно усмехнулись.
Но Адель было не до смеха.
Воздуха вдруг стало не хватать.
Словно кто-то резко сжал грудную клетку.
Она не хотела думать об этом.
Не хотела вспоминать.
Не хотела снова возвращаться туда, где было больно.
Хотела оставить всё в прошлом.
Забыть.
Закопать.
Стереть.
Но иногда достаточно одного предложения, чтобы старые раны снова начали кровоточить.
Пусть и где-то глубоко внутри.
Адель молча взяла цепь.
Тяжёлые звенья звякнули друг о друга.
Ещё один груз.
Ещё один вес.
Ещё одна история, которую приходится тащить за собой.
— Ещё! — крикнула кто-то.
— Мы можем!
— Давай, давай, не тормозим!
Последний участок оказался самым сложным.
Перед ними возвышалась крутая грязевая горка.
Катушка постоянно скатывалась назад.
Ноги разъезжались.
Грязь липла к подошвам.
Каждый шаг давался через силу.
Но именно сейчас Адель вдруг почувствовала что-то странное.
Тёплое.
Спокойное.
Она больше не ощущала себя одинокой.
Рядом были люди, которые понимали.
Может быть, не всё.
Может быть, не до конца.
Но понимали достаточно, чтобы не дать ей упасть.
— Чуть-чуть осталось, девки! — закричала Катя. — Вон уже финиш видно!
Сил практически не осталось.
Лёгкие горели.
Руки были покрыты занозами, ссадинами и мелкими порезами.
Плечи ломило от нагрузки.
Каждая мышца ныла.
Но впереди уже виднелась финишная черта.
Совсем близко.
Ещё метр.
Ещё один.
И ещё.
А потом всё закончилось.
Катушка пересекла финиш.
— Чёрный факультет, вы подошли к финишу! Поздравляю вас! — восторженно произнесла Елена.
Облегчение накрыло девушек мгновенно.
Будто кто-то снял с плеч огромный груз.
Они буквально рухнули прямо в грязь.
Никому уже не было дела до мокрой одежды.
До испачканных рук.
До того, как они выглядят.
Главное было просто лежать.
Дышать.
Существовать.
Смеяться от усталости.
Тем временем розовый факультет всё ещё пытался дотянуть свою катушку до конца маршрута.
Но было видно — силы закончились.
У всех.
Без исключения.
Катушка двигалась мучительно медленно.
Сантиметр за сантиметром.
Адель подняла взгляд.
Посмотрела на девчонок.
На их измученные лица.
На дрожащие руки.
И резко поднялась на ноги.
— Девочки, давайте поможем.
— Да, давайте! — тут же поддержали остальные.
Никто даже не задумался.
Чёрный факультет практически одновременно бросился к катушке соперниц.
Ещё минуту назад они были конкурентами.
Сейчас — просто людьми, которым нужна помощь.
Десятки рук легли на мокрое дерево.
И катушка снова двинулась вперёд.
Быстрее.
Увереннее.
Легче.
— Молодцы! Молодцы! — улыбалась Елена. — Вот это уже не конкуренция. Это дружба. Это взаимовыручка.
Финиш был пройден вместе.
И это оказалось важнее любой победы.
— Розовый факультет, вы большие молодцы, — объявила психолог.
Мишель неожиданно почувствовала, как к горлу подступает ком.
Она ненавидела плакать.
Ненавидела показывать слабость.
Ненавидела, когда кто-то видел её слёзы.
Но сейчас внутри накопилось слишком много всего.
Усталость.
Обиды.
Страх.
Напряжение.
Облегчение.
Поддержка.
И всё это одновременно прорвало плотину.
Хотелось забиться куда-нибудь в угол.
Свернуться клубком.
И выплакать всё, что сидело внутри.
Но сил даже на это не было.
Поэтому слёзы просто текли по щекам.
Настя заметила это первой.
Подлетела к ней без лишних слов.
И крепко обняла.
Так крепко, будто пыталась удержать весь её разваливающийся мир.
Мишель даже не поняла, как сама вцепилась в неё в ответ.
И тогда заплакали обе.
Стоя посреди грязного поля.
Уставшие.
Измученные.
Но почему-то счастливые.
Вокруг девушки тоже обнимались.
Поддерживали друг друга.
Смеялись сквозь слёзы.
И в этот момент всё происходящее казалось по-настоящему ценным.
Настоящим.
Мишель захлёстывало эмоциями.
Столько чувств одновременно она не испытывала уже очень давно.
Она не могла прийти в себя.
Да и не хотела.
Иногда человеку просто нужно позволить себе чувствовать.
— Для нас совершенно не важно, кто пришёл к финишу первым, — заговорила Елена, когда все немного успокоились. — Вы все огромные молодцы. Самое важное — это то, какие выводы вы сделали. И сегодня я увидела вашу обратную связь. Увидела вашу работу. И меня это очень радует.
Женщина обвела девушек взглядом и тепло улыбнулась.
— Мы обязательно поговорим обо всём подробнее. С каждой из вас отдельно. А сейчас я жду вас в школе, девушки.
Над полем постепенно воцарялась тишина.
Испытание закончилось.
Но для многих из них самое важное только начиналось.
____
Когда девушки вернулись в школу, в кабинете их уже ждала Елена Анатольевна.
Она сидела за столом, сцепив пальцы в замок, и внимательно наблюдала за тем, как ученицы занимают свои места. В кабинете стояла непривычная тишина. После упражнения в горах каждая из них словно несла в себе что-то тяжелое, что уже нельзя было спрятать за привычными улыбками и шутками.
— Девушки, как вы понимаете то, что произошло сегодня? Что вы тащили в гору, а потом спускали вниз?
Несколько секунд никто не отвечал.
— Свой груз, — негромко сказала одна из девушек.
— Свои обиды и травмы, которые мы не можем отпустить, — добавила Ира.
Елена Анатольевна кивнула.
— Не только боль и обиды. Вы тащили ответственность, которую перекладываем на других. Тащили претензии к миру, чувство несправедливости, жалость к себе. Всё то, за что цепляемся, потому что так проще объяснить свою жизнь.
Девушки задумались.
И ведь правда.
Каждая из них хоть раз обвиняла обстоятельства, родителей, друзей, судьбу. Всех вокруг. Всех, кроме себя.
Психолог перевела взгляд на Адель.
— Адель, что было написано на вашей табличке?
Девушка напряглась.
— Обида на родителей.
— Можем сформулировать, в чём именно заключается эта обида?
На мгновение показалось, что Адель сейчас отмахнётся очередной колкостью. Спрячется за привычным безразличием.
Но сегодня сил на маску не осталось.
— Они отняли у меня детство.
Её голос дрогнул.
Мишель невольно повернулась к ней.
Она еще не видела Адель такой.
Не дерзкой. Не холодной. Не равнодушной.
Сейчас перед ней сидел человек, который слишком долго таскал внутри себя боль и привык прятать её под толстым слоем равнодушия.
— Какие воспоминания всплывают первыми? — мягко спросила Елена Анатольевна.
Повисла тяжёлая пауза.
Будто Адель пыталась подобрать слова, но слов не существовало.
— Моральное и физическое насилие. Постоянно. Как будто я обязана была жить в покорности. Молчи. Терпи. Соглашайся. Моего мнения никто не спрашивал. Да и слышать его никто не хотел.
Голос начал ломаться.
К горлу подступил ком.
— Понимания ни со стороны матери, ни со стороны отца не было?
Адель горько усмехнулась.
— Мой отец срывался на всю семью. Каждый раз. Когда он меня пиздил, я потом ещё должна была извиняться перед ним. Писала целые сочинения о том, какая я плохая дочь. Что не помыла посуду. Что неправильно ответила. Что получила пизды заслуженно. Что больше так не буду.
Первая слеза сорвалась с ресниц.
Она быстро стёрла её ладонью.
Безуспешно.
— Я не была плохим ребёнком... — голос окончательно дрогнул. — Не курила. Не пила. Не шаталась неизвестно где. Меня пиздили буквально ни за что.
Слова посыпались из неё, словно прорвало плотину.
Годами она держала всё это внутри.
Годами делала вид, что ей всё равно.
А сейчас остановиться уже не могла.
— Он мог зайти ко мне в комнату просто потому, что был злой. Вломиться через закрытую дверь. Въебать в стену. Пиздить до тех пор, пока я не начинала просить прощения и говорить, что я плохая.
Слёзы текли по щекам без остановки.
Она уже не пыталась их скрывать.
— Одно из его наказаний было особенно любимым. Он ставил меня на стул в коридоре. Не разрешал выпрямлять колени. И заставлял читать книги по несколько часов подряд.
Адель замолчала.
Тяжело вдохнула.
Будто воздуха вдруг стало недостаточно.
— И в какой-то момент ты начала защищаться, — тихо сказала психолог.
— Да.
Она кивнула.
— В четырнадцать лет я пошла на бокс. Только ради одного. Чтобы однажды дать сдачи своему отцу.
В её глазах вспыхнуло что-то болезненное.
— И я дала.
Молчание.
— Я разъебала ему висок в кровь.
Кто-то из девушек невольно вздрогнул.
— После этого он больше меня не трогал.
— Что ты чувствуешь к нему сейчас?
Ответ прозвучал мгновенно.
Без колебаний.
Без раздумий.
— Я очень сильно на него злюсь.
Пауза.
— Я его ненавижу.
Слова повисли в воздухе.
Тяжёлые.
Острые.
Настоящие.
Елена Анатольевна некоторое время молчала.
Потом спросила:
— А мама?
Сердце Адель будто пропустило удар.
Одно единственное слово.
Мама.
И внутри снова стало больно.
Намного больнее, чем при разговоре об отце.
Она опустила взгляд.
— У мамы всё было про внешность.
Её голос стал тихим.
Почти детским.
— Она постоянно говорила, что я недостаточно красивая. Недостаточно женственная. Не такая, какой должна быть.
Адель нервно усмехнулась.
— Моё мнение насчёт одежды вообще никого не интересовало.
Она сжала пальцы в кулаки.
— Однажды меня окончательно переклинило. Мы подрались. Я вырвала ей клок волос.
В кабинете снова стало тихо.
— После этого физические стычки прекратились.
Она замолчала.
Смотрела в одну точку перед собой.
Будто всё ещё находилась там.
В том доме.
В том детстве.
В той бесконечной войне.
— Что могла бы сделать мама, чтобы твоя жизнь сложилась иначе?
Глаза Адель наполнились новой волной слёз.
— Защищать меня.
Голос сорвался.
— Просто защищать.
Она сглотнула.
— Быть на моей стороне. Поддерживать. Хотя бы иногда говорить, что со мной всё нормально.
Слёзы снова потекли по щекам.
— У меня всегда был ботинок над головой. Всегда. Который напоминал, что я плохая. Что я хуйня. Что меня можно ломать сколько угодно.
Елена Анатольевна медленно кивнула.
— То есть был только кнут.
— Да.
— И к чему он привёл?
Адель долго молчала.
Так долго, что стало страшно.
Будто она не хотела произносить это вслух.
Будто сама боялась услышать собственный ответ.
Наконец она прошептала:
— Я ненавижу себя.
Мишель почувствовала, как внутри всё сжалось.
— За что?
— За всё.
Адель нервно вытерла лицо ладонью.
— За слова, которые говорю необдуманно. За поступки. За то, что сама себя уничтожаю. За зависимости. За то, что продолжаю делать себе больно.
— Если ты понимаешь, что разрушаешь себя, почему не пытаешься изменить это?
На губах девушки появилась болезненная усмешка.
— Потому что ровно настолько, насколько я верю, что смогу измениться...
Она сделала паузу.
— Настолько же я уверена, что ничего не получится.
— И тогда включается саморазрушение?
— Да.
Она подняла глаза.
И столкнулась взглядом с Мишель.
В её глазах была жалость.
Тёплая.
Искренняя.
Почти болезненная.
Будто ей хотелось подойти и просто обнять её.
Адель тут же отвела взгляд.
Она ненавидела жалость.
Особенно от тех, чьё мнение для неё почему-то имело значение. Не от нее. Точно не она.
Елена Анатольевна оглядела группу.
— Девушки, я хочу, чтобы вы подумали вот о чём. Обида — очень удобная вещь.
Посмотрев на всех, начала Елена.
— Пока мы держимся за неё, мы можем объяснять ею всё. Свои ошибки. Свои слабости. Свои страхи. Мы можем оправдывать своё бездействие и разрушение собственной жизни.
Тишина накрыла кабинет.
На этот раз никто не спешил спорить.
Потому что каждая из них вдруг увидела в этих словах часть самой себя.
_____
Психология оказалась самым тяжёлым испытанием за весь день.
Подниматься в гору было сложно.
Тащить за собой груз — тяжело.
Но оголять душу перед другими людьми оказалось куда страшнее.
Одна за другой девушки рассказывали о том, что годами прятали внутри. О боли, которую привыкли не замечать. О детских травмах, обидах, страхах.
Мишель слушала каждую историю и не понимала, как они вообще смогли вырасти.
Как смогли не сломаться.
Как смогли сохранить хоть что-то живое внутри себя после всего, через что прошли.
Адель сидела непривычно тихо, уставившись в пол. Словно после своего признания потеряла последние силы.
Елена Анатольевна мягко посмотрела на Мишель.
— Мишель, милая, давай теперь поговорим о тебе.
Атаева вздрогнула.
Она знала, что этот момент наступит.
Но всё равно оказалась к нему не готова.
Сердце неприятно сжалось.
— Что было написано на твоей табличке?
Мишель сглотнула.
В горле внезапно пересохло.
— Обида на родителей...
Она запнулась.
Взгляд опустился на собственные ладони.
— И на сестру.
Последние слова прозвучали почти шёпотом.
— Какую роль эта обида играет в твоей жизни?
Мишель горько усмехнулась.
— Огромную.
Она сделала глубокий вдох.
— У меня было хорошее детство. Правда. Я чувствовала себя любимой. Нужной. Мы были полной семьёй. Мне казалось, что у меня идеальный дом.
Её губы дрогнули.
— Только потом оказалось, что я очень сильно ошибалась.
В кабинете стало тихо.
— Когда мне исполнилось двенадцать, мою семью словно подменили. Будто кто-то выключил свет.
Она смотрела куда-то мимо всех присутствующих.
Туда.
В прошлое.
— Смех исчез. Радость исчезла. Остались только крики. Скандалы. Ссоры. Постоянное напряжение.
— Была причина?
Мишель медленно кивнула.
— Моя старшая сестра.
На её лице появилась усталая улыбка.
— Нас с детства учили быть правильными девочками. Тихими. Послушными. Скромными. Выйти замуж. Родить детей. Жить ради семьи.
Она коротко усмехнулась.
— Обычная кавказская семья.
В её голосе прозвучала горечь.
— Но сестра не хотела такой жизни. Она спорила с папой. Отстаивала своё мнение. Бунтовала.
Мишель опустила глаза.
— И однажды всё вышло из-под контроля.
Слёзы начали собираться в уголках глаз ещё до того, как она продолжила.
— Один парень из школы проводил её до дома.
Голос задрожал.
— Просто проводил до ворот.
Она судорожно вдохнула.
— Папа увидел это по камерам.
Воспоминание ударило с такой силой, будто произошло вчера.
— Он ворвался в комнату.
Перед глазами снова возникла та сцена.
Испуганная сестра.
Разъярённый отец.
Собственный детский плач.
— Мы сидели вместе, разговаривали...
Первая слеза покатилась по щеке.
— Он ударил её по лицу. Просто ударил.
Голос сорвался.
— А потом увёл.
Мишель закрыла глаза.
Будто всё ещё слышала звук той пощёчины.
— Я не понимала, что происходит. Я просто плакала.
Она вытерла мокрые щёки ладонью.
— Потом я не видела её полтора месяца.
Тишина стала почти осязаемой.
— Полтора месяца я каждый день спрашивала, где она.
Каждый.
Чёртов.
День.
— Но меня игнорировали.
Её голос наполнился обидой маленькой девочки, которой никто ничего не объяснил.
— Будто меня вообще не существовало.
Она нервно рассмеялась.
Смех получился болезненным.
— Потом я случайно подслушала разговор.
Мишель подняла глаза.
В них стояли слёзы.
— Оказалось, что дядя помог ей уехать в Москву.
Она сжала пальцы до побелевших костяшек.
— И я узнала об этом не от родителей.
Не от родственников.
Не от неё самой.
Подслушала.
Как какую-то чужую историю.
Её голос окончательно сломался.
— И это стало началом моего конца.
По щекам уже текли слёзы.
Она даже не пыталась их остановить.
— Я ждала её.
Каждый день.
Я любила её больше всех.
Больше мамы.
Больше папы.
Больше кого угодно.
Мишель закрыла лицо ладонью.
— А она просто ушла.
Внутри всё ещё жила та двенадцатилетняя девочка.
Та, которая сидела возле окна и ждала.
Та, которая верила, что сестра обязательно вернётся за ней.
— Она меня бросила.
Елена Анатольевна выдержала паузу.
— Кем была мама во всей этой истории?
Мишель тихо рассмеялась сквозь слёзы.
Смех получился горьким.
— Серой массой.
Она покачала головой.
— В принципе, как и всегда. Она молчала. Никогда не спорила с папой. Никогда никого не защищала.
Никогда ничего не решала.
— Просто существовала рядом.
Мишель пожала плечами.
— И всё.
Она вытерла глаза.
— Папа, которого я обожала, стал для меня чужим человеком.
Голос дрогнул.
— А сестра стала предателем.
Все это время Адель внимательно слушала.
Не перебивая.
Не отводя взгляда.
Она ловила каждое слово.
Каждую паузу.
Каждую слезу.
И чем дольше слушала, тем сильнее понимала одну простую вещь.
Мишель врёт.
Не про события.
Не про боль.
А про последнее.
Про сестру.
Про то, что чувствует сейчас.
— Что бы ты сказала ей если бы она была здесь? — мягко спросила психолог.
Мишель замерла.
Всего на секунду.
Но Адель заметила.
Заметила этот короткий испуг.
Эту вспышку боли.
— Ничего.
Ответ прозвучал слишком быстро.
Слишком резко.
— Я бы просто развернулась и ушла.
Адель отвела взгляд.
Нет.
Не ушла бы.
Она видела это совершенно ясно.
Мишель могла злиться.
Могла ненавидеть.
Могла годами носить эту обиду внутри.
Но если бы сейчас сестра вошла в эту дверь...
Она бы не ушла.
Она бы плакала.
Кричала.
Спрашивала почему.
Но не ушла бы.
Потому что до сих пор любила её.
И именно это причиняло ей больше всего боли.
Елена Анатольевна некоторое время молчала, давая девушке прожить свои чувства.
Потом тихо сказала:
— Девушки, очень часто мы выбираем детскую позицию. Прячемся за своей болью. Держимся за неё, потому что она стала частью нас.
Психолог обвела взглядом группу.
— Но ответственность начинается там, где заканчиваются оправдания.
Она говорила спокойно.
Без давления.
Но каждое слово попадало точно в цель.
— Сегодня вы сделали огромную работу. Вы подняли этот груз. Посмотрели ему в лицо. А потом оставили его там, на горе.
Елена Анатольевна улыбнулась.
Тепло.
По-матерински.
— Теперь у вас есть выбор. Можно снова надеть эти цепи на шею и продолжать нести их всю жизнь.
Она выдержала паузу.
— А можно наконец позволить себе стать свободными.
В глазах многих девушек снова появились слёзы. Но теперь это были другие слёзы.
Не боли.
Облегчения.
— Спасибо вам за вашу честность.
За смелость.
За доверие.
На несколько секунд повисла тишина.
А потом почти одновременно прозвучало:
— Спасибо вам огромное.
Девушки поднялись со своих мест.
Кто-то первым шагнул вперёд.
Кто-то неуверенно улыбнулся сквозь слёзы.
И вдруг все начали обниматься.
Без слов.
Без масок.
Без привычной защиты.
Просто люди, которые наконец увидели чужую боль и позволили показать свою. Мишель почувствовала странную лёгкость.
Будто внутри стало чуть больше воздуха.
Чуть меньше тяжести.
Чуть меньше одиночества.
Адель стояла рядом.
Молчаливая.
Уставшая.
С покрасневшими глазами.
И впервые за долгое время ей казалось, что груз, который она тащила столько лет, стал хотя бы немного легче.
___
Лиду и Зыгарь отправили на индивидуальное испытание.
Остальным оставалось только ждать.
После психологической сессии школа словно затихла. Девушки разбрелись по комнатам: кто-то пытался поспать, кто-то сидел читал книгу, кто-то просто лежал, уставившись в потолок.
Мишель сидела на кровати вместе с Сашей и Настей.
Настроение было странным.
После слёз и откровений хотелось либо снова плакать, либо срочно отвлечься на какую-нибудь ерунду.
— Че-то скучно, — протянула Настя.
— Рил, — лениво согласилась Саша. — Я сейчас от скуки сдохну.
Она повернулась к девочкам.
— Давайте к чёрным зайдём.
— Го.
Саша посмотрела на Мишель.
— Мишелька, ты как?
— Давайте. Всё лучше, чем сидеть и думать.
Девушки поднялись и направились в комнату чёрных.
Там были почти все.
Кроме Вики.
В последнее время она постоянно где-то пропадала. Обычно либо с Лерой, либо с Ирой.
Мишель скользнула взглядом по комнате.
Адель сидела отдельно.
Не демонстративно.
Не обиженно.
Просто одна.
Словно так и должно быть.
И почему-то это неприятно кольнуло Мишель.
Не потому что это была именно Адель.
А потому что никто не должен сидеть один после такого дня.
— Че делаете, девчонки? — спросила она, плюхаясь на пол.
Саша тут же уселась рядом.
Настя заняла свободный стул.
— Ниче, — ответила Ира. — Ждём Лиду. А вы?
— Нам скучно стало, решили зайти.
— Правильно сделали.
На несколько секунд повисла спокойная тишина.
Мишель осматривала комнату и вдруг встретилась взглядом с Адель.
Та смотрела прямо на неё.
Спокойно.
Внимательно.
Слишком внимательно.
По спине тут же пробежали мурашки.
Особенно когда Адель была в этих голубых линзах.
Казалось, будто видит насквозь.
Мишель сама не поняла, как это произошло.
Вопрос вылетел раньше, чем она успела подумать.
— Почему ты решила начать носить линзы?
Адель моргнула.
На секунду даже растерялась.
Потом уголок её губ медленно пополз вверх.
— Захотелось.
Пауза.
— Нравятся голубые глаза.
В голосе звучала лёгкая насмешка.
— Ясно.
Хотя ничего ей ясно не было.
Неловкость спасла Люда.
— А вы с Сашей как познакомились?
Девушки переглянулись.
А потом Мишель не выдержала.
И прыснула.
— Она трахала мою сестру.
— Мишель, блять.
Саша тут же закатила глаза.
— Молчи уже.
После её реакции Мишель окончательно рассмеялась.
— Да что такого?
— Сестру? — уточнила Ира.
— Двоюродную сестру, если что, — тут же пояснила Мишель.
Теперь смеялись уже все.
— Ну ты даёшь, Гастелло, — хохотнула Люда.
Саша смерила её уничтожающим взглядом.
А потом бросилась на неё.
— Я тебя сейчас придушу!
Мишель тут же завизжала. Потому что Саша знала её главное слабое место.
Щекотку.
— Саша, блять!
— Получай!
— ХВАТИТ!
Комната мгновенно наполнилась смехом.
— НАСТЯ, СПАСИ МЕНЯ!
Настя наблюдала за происходящим с видом очень уставшего воспитателя.
— Господи...
Она покачала головой.
— Дети малые.
Но сама уже улыбалась.
Даже Ира согнулась от смеха.
Адель сидела чуть в стороне и наблюдала за этим хаосом. И впервые за весь день улыбалась по-настоящему.
Не усмехалась.
Не пряталась за равнодушием.
Просто улыбалась.
После психологической сессии ей казалось, что внутри осталась только тяжесть.
А сейчас становилось легче.
Совсем немного.
Но легче.
Особенно когда Мишель смеялась.
Громко.
Искренне.
Без всяких масок.
Когда Саша наконец-то поддалась на мольбы и отпустила Мишель, та, отдышавшись, всё еще хихикала.
— Я чуть не умерла.
— Так тебе и надо. Откуда ты вообще знаешь, что я её трахала?
— Пиздец, Саш, я пошутила, блять, ты что, реально трахала мою сестру?
В этот момент дверь открылась. В комнату заглянул куратор.
— Девочки, заканчиваем посиделки. Лида и Ира уже возвращаются.
И пока они выходили из комнаты, Адель вдруг поймала себя на странном ощущении.
Впервые за весь день ей не хотелось оставаться одной.
_____
Неделя подошла к концу. В финальном испытании победила чёрная команда.
Когда девушки вернулись в дом, уставшие и эмоционально выжатые, их встретил ярко освещённый холодильник, забитый алкоголем.
Бутылки шампанского, ром, коньяк, виски, пиво — полки ломились так, будто кто-то решил устроить здесь настоящую вечеринку.
— Да ну... — протянула Саша, оборачиваясь к остальным.
Все невольно остановились напротив холодильника. На секунду повисла тишина — странная, напряжённая. Будто перед ними стоял не холодильник, а что-то, что одновременно манило и раздражало.
Первой шагнула Ира. За ней — остальные.
Холодильник постепенно пустел.
— Коньяк... — довольно протянула кто-то.
— Братик ром, — хохотнула другая.
Мишель молча наблюдала за происходящим. Саша стояла с банкой пива в руках рядом с Адель, которая смотрела на всё так, словно просчитывала последствия наперёд.
— Я просто понюхаю, — сказала Саша, открывая банку и бросая взгляд на Шайбакову.
Адель усмехнулась и медленно покачала головой.
Было видно: Саше хотелось выпить до безумия. Она держалась буквально на остатках силы воли.
— Адель, может, ебнём по одной? — предложила Вика.
— Не-не.
Она подошла к холодильнику, достала пакет апельсинового сока и, посмотрев на него с видом человека, которому подсунули наказание вместо награды, сделала большой глоток.
— Ты яблочный взяла? Налейте мне стакан — и я съёбываю, — сказала Настя, обходя бар.
Но Мишель была настроена иначе.
Она сразу взяла бокал шампанского и направилась туда, где уже становилось шумно и весело.
Её остановила Саша.
— Не пей.
— Блять, Гастелло, отъебись.
Мишель выдернула руку и, быстро скользнув взглядом по кудрявой, ушла к остальным.
Иногда её раздражало, что Саша вела себя как старшая сестра — будто имеет право решать, что ей делать. Но, увы, кровные связи половым путём не передаются.
После нескольких шотов, которые разливала Люда, по телу Мишель растеклась приятная тяжесть. Голова стала лёгкой, мысли — тише. Она редко пила, но сейчас хотелось забыться: неделя выдалась слишком тяжёлой, слишком эмоциональной.
Музыка заиграла громче.
Комната стремительно превращалась в вечеринку.
Мишель уже была достаточно пьяна, чтобы перестать контролировать себя. Она танцевала, смеялась, подхватывала чужие бокалы и делала глотки, не разбирая, что именно пьёт.
— Мишель, может, тебе уже хватит? — услышала она голос Насти.
— Да брось, Насть... Мне сейчас так ахуенно.
Она раскинула руки и громко крикнула:
— Йоу, девочки! Сейчас покажу вам, что такое экзотик-пол-дэнс!
Под общий свист и смех Мишель неуклюже забралась на столешницу.
Музыка будто ударила сильнее. Алкоголь резко хлынул в голову, и всё, что она не тренировала два года, внезапно проснулось в теле.
Она начала танцевать.
Тело помнило движения лучше, чем память. Плавные прогибы, развороты, резкие акценты бёдрами — всё выходило само собой, будто мышцы только и ждали момента, чтобы снова заговорить. Волосы разлетались по плечам, свет софитов скользил по лицу, а комната вокруг превратилась в одно мерцающее пятно из музыки, смеха и вспышек камер.
Она кружилась всё быстрее, словно пыталась догнать что-то давно потерянное внутри себя.
Девушки хлопали, свистели, смеялись.
— Нихуя себе, Мишелька исполняет! — громко рассмеялась Ира Крылова.
Взгляды всех были прикованы к ней.
Адель стояла рядом с Сашей и не сводила глаз со столешницы. Сначала это казалось просто забавной выходкой, но чем дольше длился танец, тем сильнее внутри нарастало какое-то неприятное чувство.
Она не могла понять, что именно её напрягает.
Движения Мишель были красивыми — слишком красивыми для того, чтобы оставаться просто шуткой.
И Адель всё больше хотелось, чтобы это закончилось.
— Это пиздец, — пробормотала Саша. — Я же, блять, говорила ей не пить.
— Почему ты так о ней печёшься? — прямо спросила Адель. — Если она хочет — пусть делает. Это не твои проблемы.
Саша внимательно посмотрела на неё.
— Я её очень давно знаю. Она мне как младшая сестра, короче. С её сестрой мы давно расстались — та была сукой последней. А Мишель... она не такая. У неё... — Саша замялась. — Доброе сердце у неё. Хуй знает, как объяснить.
Крики стали громче.
Мишель, смеясь, потянулась к пуговицам рубашки школьной формы, растягивая ткань на груди.
— Блять... — выругалась Саша, отворачиваясь.
Адель резко посмотрела туда же.
И увидела камеры.
Вся съёмочная группа стояла напротив. Объективы были направлены только на Мишель.
Что-то внутри Адель вспыхнуло мгновенно — раздражение, тревога, злость. Она даже не стала разбираться, что именно.
— Надо её вытаскивать отсюда, — бросила она Саше и сразу направилась к столу.
— О, Шайбакова! Ты решила присоединиться? Давай, ты же у нас дохуя танцор, покажи класс! — пьяно захохотала Мишель.
В следующую секунду Адель схватила её за руку.
Мишель даже не успела понять, что происходит, как оказалась перекинутой через плечо.
— Эй! Ты чё делаешь?! — возмутилась она сквозь смех.
— Спасаю тебя от позора.
Подниматься с ней на третий этаж оказалось тяжело. Мишель то пыталась вырваться, то бессильно обмякала.
Сначала Адель хотела отнести её в комнату розовых, но передумала. На третьем этаже была пустующая комната для преподавателей и редакторов — тихая и отдалённая.
Дверь скрипнула.
Адель вошла внутрь и осторожно опустила Мишель на кровать.
— Нет, я хочу обратно...
Мишель попыталась подняться.
— Лежи, блять, спокойно.
— Иди нахуй... Как же вы все заебали мне приказывать...
— Ты достаточно там показала. Лежи. Блять. Спокойно.
Голос Адель стал жёстче, а пальцы крепче сжали её запястье.
— Мне больно...
Мишель перестала сопротивляться.
Несколько секунд она просто смотрела на Адель затуманенным взглядом, а потом внезапно дёрнула её на себя.
Адель потеряла равновесие и рухнула вперёд, успев упереться руками по обе стороны от головы девушки.
Их лица оказались слишком близко.
Настолько, что Адель впервые заметила россыпь едва заметных веснушек на носу Мишель и учащённое дыхание, пахнущее алкоголем и сладким шампанским.
— Ебнулась? — хрипло спросила Адель, глядя ей в глаза.
— Да.
Ответ прозвучал почти шёпотом.
Мишель смотрела на неё несколько долгих секунд. Пьяная, раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами и блестящими глазами. В её взгляде не было расчёта или намерения — только алкоголь, эмоции и какая-то странная растерянность.
Она словно сама не понимала, почему не отводит взгляд.
Адель собиралась отстраниться.
Но не успела.
Мишель вдруг потянулась вперёд.
Слишком резко. Слишком неожиданно.
Их губы столкнулись неловко и почти случайно.
Не так, как бывает в красивых историях.
Не было ни плавности, ни романтики.
Только короткий, смазанный контакт длиной в одно мгновение.
Секунда.
Меньше секунды.
Но её хватило.
Адель застыла.
В груди что-то резко ухнуло вниз.
Словно организм на мгновение забыл, как работать правильно.
Она сразу отпрянула назад.
Настолько быстро, что чуть не потеряла опору.
— Ты совсем охуела? — выдохнула она.
Голос прозвучал гораздо тише, чем должен был.
Мишель моргнула.
Потом ещё раз.
Будто только сейчас осознала, что произошло.
Или наоборот — совершенно не осознала.
Алкоголь всё ещё мутил голову, превращая мысли в бессвязный шум.
Она смотрела на Адель несколько секунд, после чего медленно уронила голову обратно на подушку.
— М-м...
Это было единственное, что она смогла из себя выдавить.
Адель стояла рядом с кроватью и молчала.
Смотрела на неё.
На растрёпанные волосы.
На покрасневшие щёки.
На абсолютно пьяный, потерянный вид.
И понимала только одно.
Всего одной секунды хватило, чтобы она тысячу раз пожалела, что вообще пошла за ней в эту комнату.