Университет наших воспоминаний

Глава 30. Осколки тишины

Джейн

Я шла по коридору, и в груди было лёгкое, почти щекочущее предвкушение. В руках я держала стопку распечаток - нашла статью, которая идеально подходила для реферата Криса. Я даже улыбалась про себя, представляя, как он закатит глаза: «Джейн, ты опять спасаешь меня от провала», а потом всё-таки возьмёт листы, улыбнётся по-настоящему и скажет: «Спасибо. Без тебя я бы точно всё завалил».

В эти месяцы я начала верить, что так и бывает: не нужно быть сильной каждую секунду, не нужно всё тащить на себе. Рядом был человек, который просто… был. Который не требовал от меня героизма, а сам становился моей опорой, когда ноги уже не держали. И от этой мысли становилось тепло, будто внутри зажигали маленькую лампу.

Я свернула к старому корпусу. Там было тише, коридоры уже почти опустели, и шаги звучали непривычно громко. Дверь читального зала была чуть приоткрыта - странно, потому что обычно её плотно закрывали: говорили, там вечно сквозит. Я подумала, что, может, Крис уже пришёл пораньше, устроился где-нибудь в углу и сейчас хмурится над какой-нибудь сложной главой.

Я толкнула дверь. Она скрипнула - этот звук вдруг показался мне слишком резким, будто предупреждал: «Не заходи. Остановись». Но я не остановилась. Я шагнула внутрь, уже собираясь сказать: «Смотри, что я нашла!», и слова застряли у меня в горле.

Они стояли почти вплотную друг к другу. Амелия - слишком близко, слишком настойчиво. Её руки на его куртке, её губы на его губах. На долю секунды, на мгновение, но этого хватило, чтобы весь мир сжался до одной картинки, острой, как лезвие.

Крис пытался отстраниться, я это увидела. Его руки были подняты, будто он хотел оттолкнуть её, но было уже поздно. Для меня было поздно. Потому что я уже увидела. Увидела то, что не должно было существовать в мире, где мы с ним смеялись над одними и теми же шутками, где засыпали, прижавшись друг к другу, где он шептал: «Я буду рядом».

Время будто раскололось. Секунда до - и секунда после. До - я была девушкой, у которой наконец-то всё складывалось. После - я стала кем-то другим. Кем-то, кто стоит на пороге, сжимает в руках бесполезные распечатки, а они выскальзывают из пальцев и падают на пол, как сухие листья.

Я не помню, что хотела сказать. Не помню, как смогла выдавить из себя это тихое «не надо». Кажется, я просто боялась, что если открою рот, то закричу. А кричать было нельзя - это значило бы, что мне больно. А я не хотела, чтобы они видели, как мне больно.

Крис звал меня. Его голос звучал где-то далеко, будто сквозь толщу воды. «Джейн… подожди!» Но я не могла остановиться. Если бы я остановилась, если бы повернулась, если бы посмотрела на него ещё раз, я бы сломалась. Поэтому я просто вышла, тихо прикрыв за собой дверь, как будто этим жестом могла закрыть и то, что только что увидела.

Коридор плыл перед глазами, но я шла ровно. Не бежала, не спотыкалась. Просто шла, шаг за шагом, пока не добралась до своей комнаты. Там я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и только тогда позволила себе выдохнуть. И этот выдох превратился в тихий, сдавленный всхлип, а потом - в слёзы, которые лились беззвучно, обжигая щёки.

Мне хотелось злиться. Хотелось кричать, швырять что-нибудь, бить кулаками по стене, чтобы эта физическая боль заглушила ту, что разрывала грудь. Но вместо этого я просто сидела на полу, обняв колени, и плакала. Не навзрыд, не громко, а так, как плачут, когда внутри всё слишком туго сжато: короткими, рваными вздохами, будто каждый из них давался с трудом.

«Это не то, что ты думаешь», - звучало у меня в голове. И я ненавидела эти слова. Потому что не хотела слушать оправданий. Если бы это было «не то», он бы не стоял там. Если бы это было «не то», Амелия не смотрела бы на меня с этим странным, болезненным удовлетворением в глазах.

С того дня я начала его игнорировать.

Если мы сталкивались в коридоре, я смотрела сквозь него. Не потому, что хотела сделать ему больно, а потому что боялась: если посмотрю прямо, если увижу в его глазах эту смесь вины и отчаяния, я снова поверю. А верить было страшно. Вера делала меня слабой, а слабость сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить.

На его сообщения я не отвечала. Сначала их было много: «Пожалуйста, дай мне пять минут», «Ты должна меня выслушать», «Это не то, чем кажется». Потом их стало меньше. Потом они исчезли вовсе. И от этого становилось ещё больнее - будто вместе с его попытками всё исправить исчезало и то, что когда-то было, между нами.

Вечерами я запиралась в своей комнате. Включала какой-нибудь старый фильм, чтобы в комнате не было тихо, чтобы не слышать, как громко стучит сердце, как скрипит кровать, на которой мы когда-то вдвоём смотрели кино. Иногда я брала в руки попкорн, который он всегда приносил, и на секунду задерживала дыхание, будто могла уловить его запах. А потом ставила миску обратно, не съев ни зёрнышка.

И плакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Плакала не только из-за него. Плакала из-за того, что мир, который я так старательно собирала по кусочкам, снова рассыпался. Плакала из-за того, что поверила в эту хрупкую, тёплую историю, а она оказалась просто сном, который закончился слишком резко.

Однажды я поймала себя на том, что стою у окна и смотрю на ту самую скамейку, где мы сидели, завернувшись в один шарф. В голове мелькнула мысль: «А вдруг я всё неправильно поняла? Вдруг там было что-то ещё, что я не увидела?» Но я тут же прогнала её. Потому что если начать сомневаться, если начать искать оправдания, то боль станет только сильнее.

Поэтому я продолжала идти мимо. Продолжала не отвечать. Продолжала делать вид, что ничего не было. Но по ночам, когда комната становилась слишком тихой, а тени на стенах - слишком длинными, я признавалась самой себе: мне не всё равно. Мне до сих пор больно. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова поверить, что тишина рядом с кем-то - это не ловушка, а покой.