Моя Одногруппница — Кажется, Извращенка?

Утро следующего дня началось с белого света. Не золотого, не розового, не влажно-серого, а именно белого — чистого, рассеянного, будто город на несколько часов оказался внутри тонкой фарфоровой чашки. Солнце поднялось высоко и спокойно, но его лучи не били резко в окна: они проходили сквозь лёгкую дымку над крышами, скользили по стеклу домов, по металлическим поручням балконов, по мокрым ещё после ночной уборки тротуарам. Токио звучал бодрее обычного. Где-то внизу звякнула дверь кофейни, по асфальту прошуршали велосипедные шины, вдалеке прошёл поезд, и его глухой ритм на секунду совпал с пульсом Сумирэ.

Она проснулась ненамного раньше будильника, как вчера, а ровно за минуту до него. Телефон ещё молчал на тумбочке, экран был тёмным, но Сумирэ уже открыла глаза и смотрела в потолок. Спала она неглубоко. Не тревожно, нет — скорее слишком внимательно, будто даже во сне часть её продолжала сторожить сумку, блокнот, телефон и короткое сообщение, которое с вечера стояло в памяти ярче любой вывески.

«Я буду ждать.»

Софи написала это без смайлов, без лишней игры, без девичьей милоты, которой она умела оборачивать самые опасные фразы. И именно поэтому эти три слова действовали сильнее. В них не было давления. Не было просьбы. Только ожидание, положенное на ладонь аккуратно, почти кротко. Сумирэ не знала, что с этим делать.

Она села в постели, провела рукой по волосам и посмотрела на кресло у окна. Серый блокнот лежал там, закрытый, ровный, невинный на вид. Ночью она убрала его не в сумку, не в ящик и не подальше от глаз, а оставила рядом, будто вещь, к которой ещё придётся вернуться. Эта мысль раздражала. Ещё сильнее раздражало то, что она уже знала: вернётся.

Квартира была тиха. В кухне пахло вчерашним зелёным чаем, чистым стеклом и свежими фруктами. Сумирэ открыла окно, и в комнату вошёл воздух — прохладный, сухой, с тонким запахом весны, которая постепенно сбрасывала розовые украшения. Сакура за окном почти облетела. На ветках всё ещё держались светлые цветы, но теперь они выглядели не торжественно, а упрямо; молодая зелень между лепестками становилась заметнее, и город, ещё вчера похожий на открытку, начинал возвращаться к обычной жизни.

Сегодня в расписании стояли история моды, практикум по конструктивным линиям, самостоятельная работа над проектом и вводное занятие по макетированию на манекене. Для их пары с Софи это означало одно: им придётся провести несколько часов рядом, обсуждая силуэты, ткань, посадку, форму, движение и всё то, что после вчерашнего уже не могло быть только учебным материалом.

Сумирэ не позволила себе задержаться у блокнота. Она умылась холодной водой, собрала мысли, сделала чай и съела завтрак почти не чувствуя вкуса. Потом ушла в гардеробную и остановилась перед одеждой. Сегодня ей хотелось не силы в привычном смысле. Не чёрной брони, не зелёного шёлка, не блеска, которым можно резать расстояние. Ей требовалась ясность. Белая, строгая, мягкая на поверхности и непростая внутри.

Она выбрала блузу молочного оттенка с высоким воротом и лёгкой сборкой у горла. Ткань была гладкой, немного прохладной, с едва заметным перламутровым отливом. У шеи завязывалась тонкая лента — не чёрная, а тёпло-коричневая, почти кофейная; Сумирэ аккуратно сформировала из неё небольшой бант, не слишком сладкий, не слишком строгий. Рукава были длинными, свободными, с мягкими манжетами у запястий. Светло-коричневые широкие брюки с высокой посадкой сели ровно, глубокие складки от талии падали вниз чистыми вертикалями, делая силуэт вытянутым, спокойным, дорогим. Талия казалась особенно тонкой на фоне объёма ткани. Белые туфли на каблуке добавили образу светлую завершённость, а коричневая сумка с тонким ремешком — тёплый акцент.

Украшения она выбрала золотые: маленькие серьги, часы, тонкое кольцо, цепочку, почти спрятанную под воротником. Волосы собрала в низкий небрежный пучок, оставив у лица две свободные пряди. Макияж сделала мягким: ровная кожа, тонкая стрелка, губы оттенка чайной розы. В зеркале она выглядела иначе, чем вчера. Меньше недоступности, больше тишины. Но тишина эта не была слабостью. Скорее паузой перед ответом.

Сумирэ поправила бант у горла и вдруг задержала пальцы на узле. Ткань была тонкой, послушной, легко поддавалась движению. Стоило потянуть за один конец — и вся аккуратная конструкция распалась бы, открыв ворот блузы чуть свободнее. Мысль была случайной, но тут же обожгла. Она слишком ясно представила не свои пальцы, а чужие: маленькие, аккуратные, с бордовым маникюром. Софи не спешит. Софи спрашивает. Софи ждёт. И только после её разрешения касается ленты.

Сумирэ резко убрала руку. В зеркале всё ещё стояла собранная девушка в безупречной одежде, но щёки у неё стали теплее. Она с раздражением отвернулась. Ей не нравилось, что Софи успела проникнуть даже сюда — в утреннюю тишину, в гардеробную, в маленький узел у самого горла.

Перед выходом Сумирэ всё-таки взяла серый блокнот. Подержала его в руках. Пальцы легли на обложку, ощутили тиснение, знакомую шероховатость. Она могла оставить его дома. Могла вернуть Софи сразу у ворот. Могла носить с собой, мучая себя весь день его присутствием. В итоге положила в сумку рядом с учебной папкой. Слишком аккуратно. Так прячут не мусор и не ошибку, а вещь, значение которой ещё не решено.

Дорога до университета была наполнена светом. На витринах бутиков отражались белые облака, в лужах у бордюров плавали лепестки, на террасе маленькой кофейни уже сидели студенты с ноутбуками. Сумирэ шла медленно, держа сумку в руке, и ловила себя на том, что впервые за все дни ей хочется не только дойти до кампуса, но и увидеть там конкретного человека. Это было неприятно честно.

У ворот университета уже шумели первокурсники. Кто-то стоял у карты корпусов, кто-то пил холодный кофе, кто-то показывал подруге фотографии купленной вчера ткани. На лестнице к главному входу Мика пыталась удержать под мышкой тубус, пакет с материалами и стакан маття-латте. Всё это угрожало закончиться катастрофой, но пока держалось на её чистой вере в равновесие.

— Сумирэ! — позвала она, и стакан опасно накренился. — Подожди, не подходи слишком быстро, я сейчас стабилизируюсь.

Сумирэ взяла у неё пакет.

— Доброе утро.

— Доброе. Ты сегодня выглядишь очень… — Мика осеклась и посмотрела внимательнее. — Спокойно. Но не просто спокойно. Очень дорого спокойно. Будто тебе уже предложили стать музой бренда, а ты ещё думаешь.

— Это комплимент?

— Абсолютно. И бант красивый. Очень аккуратный. Хотя я бы боялась есть рамен в такой блузе.

— Я не планировала начинать день с рамена.

— Рациональный выбор.

Они пошли к корпусу истории моды. Внутри было прохладно, кондиционеры работали сильнее обычного, и солнечный свет из окон ложился на пол ровными прямоугольниками. На стендах у входа появились новые объявления: список магазинов тканей в Ниппори, график работы мастерских, приглашение на выставку выпускников и напоминание, что ножницы с красными ручками нельзя выносить из аудитории. В коридоре пахло бумагой, кофе и чьим-то сладким парфюмом.

Софи появилась у лестницы на второй этаж.

Сумирэ сначала увидела силуэт: белая блуза, чёрная длинная юбка, высокая талия, широкий ремень, тяжёлые складки ткани, мягкое движение подола при каждом шаге. Софи сегодня выглядела взрослее. Не кукольной, не лиловой, не нарочито нежной, а почти торжественной. Белая блуза была свободной, с объёмными рукавами и воротником, распахнутым ровно настолько, чтобы у шеи виднелась тонкая цепочка. На горле лежала светлая узкая лента, завязанная мягко, небрежно, но изящно. Чёрная юбка с высокой посадкой расходилась от пояса широкими складками, а ремень с блестящей пряжкой подчёркивал талию и делал её миниатюрность особенно заметной. На ногах — чёрные острые туфли, в ушах — серебристые серьги, волосы бордового оттенка сегодня были уложены более гладко, часть прядей собрана назад, остальные спадали на плечи мягкой волной.

Она выглядела почти невинно. И Сумирэ уже знала, насколько это слово обманчиво.

— Доброе утро, — сказала Софи, остановившись рядом.

— Доброе, — ответила Мика. — Ваша пара сегодня выглядит так, будто должна открыть совместный модный дом.

Софи улыбнулась, но смотрела не на Мику.

— Ты принесла блокнот? — спросила она тихо.

Сумирэ почувствовала, как пальцы на ручке сумки сжались крепче.

— Да.

Софи опустила взгляд. На секунду её ресницы дрогнули.

— Спасибо.

— Это не подарок.

— Я знаю.

Софи подняла глаза, и её взгляд на мгновение коснулся банта у горла Сумирэ. Не задержался слишком долго, не стал вызывающим, но Сумирэ всё равно почувствовала это почти кожей. Ей показалось, что узел стал плотнее.

— Красивый, — сказала Софи почти беззвучно.

— Бант?

— Белая петля.

Сумирэ посмотрела на неё предупреждающе.

— Софи.

— Я сказала только про одежду.

— Ты никогда не говоришь только про одежду.

Софи улыбнулась тише, чем обычно.

— Тогда ты уже хорошо меня понимаешь.

Мика слишком внимательно посмотрела на них обеих, но, к счастью, прозвенел звонок на лекцию, и коридор пришёл в движение.

История моды сегодня была посвящена рубежу XIX и XX веков: реформе женского костюма, освобождению силуэта, первым спорам о практичности и красоте. Профессор Накамура говорил о корсетах, турнюрах, закрытых воротниках, длинных юбках, прогулочных костюмах и том, как одежда может одновременно подчинять тело и давать ему новый язык. На экране сменялись изображения: женщины в белых блузах с высокими воротами, тёмные длинные юбки, тонкие талии, шляпы, перчатки, первые спортивные костюмы, ранняя городская элегантность.

Сумирэ слушала внимательно, но не могла не замечать Софи, сидевшую через кресло. Та делала записи аккуратно, почти прилежно. Иногда касалась пальцами ленты у горла, поправляла край рукава, проводила ногтем по полю страницы. Сегодня она не облизывала губы специально, не бросала слишком прямых взглядов. И именно сдержанность делала её присутствие острее. Сумирэ вдруг поняла, что ждёт провокации. Ждёт и злится, что ждёт.

— В одежде, — говорил профессор Накамура, — всегда есть компромисс между тем, что общество разрешает показать, и тем, что тело всё равно выдаёт. Запястье, шея, линия талии, движение подола при шаге — иногда маленькая деталь говорит больше, чем открытость.

Софи чуть повернула голову. Взгляд её опустился на бант у горла Сумирэ. Ненадолго. Почти прилично. Но Сумирэ всё равно ощутила это взглядом на коже.

После лекции они направились на практикум по конструктивным линиям. Аудитория была светлой, с длинными столами, манекенами у стены и рулонами макетной ткани, сложенными в металлических корзинах. Преподавательница Такахаси уже ждала группу у доски. Сегодня на ней не было строгого костюма: она надела свободный серый жакет, белую рубашку и широкие брюки. В руках держала лазерную указку и тонкую деревянную линейку.

— Сегодня мы говорим о линии, которая управляет взглядом, — объявила она. — Вертикаль вытягивает, горизонталь останавливает, диагональ создаёт движение. Но в одежде линия никогда не существует сама по себе. Она лежит на теле. Следует за телом. Спорит с ним. Иногда подчёркивает то, что владелец хотел бы скрыть.

Сумирэ невольно посмотрела на свой бант. Потом на ремень Софи.

Практическая часть началась с анализа одежды друг друга. Студентам раздали листы с силуэтными схемами и попросили отметить главные направляющие линии в образах партнёров. Мика радостно выбрала Рэна, Аой работала с Юной, а Сумирэ и Софи снова оказались вместе у окна, будто университет окончательно решил делать вид, что это случайность.

— Можно? — спросила Софи, взяв карандаш.

Сумирэ усмехнулась.

— Ты теперь спрашиваешь даже про учебные схемы?

— Привыкаю.

В этом ответе не было насмешки. Сумирэ кивнула.

Софи встала на шаг назад и начала смотреть. Не так, как раньше. Или почти не так. В её взгляде появилась дисциплина, но под ней всё равно дрожало узнаваемое любопытство. Она отметила вертикали складок брюк, мягкий объём рукавов, линию банта у шеи, место, где блуза входила в пояс, и то, как светлая ткань собирается у запястий.

— У тебя сегодня всё построено на сдерживании, — сказала она, делая пометки. — Свободная ткань, но высокая посадка. Мягкая блуза, но аккуратный ворот. Светлый образ, но всё равно закрытый. Бант выглядит мило, но на самом деле это узел.

— Узел?

— Да. Его хочется развязать.

Карандаш Сумирэ остановился над листом. Вокруг шумели студенты, Такахаси ходила между столами, где-то хлопнула папка с лекалами. Софи смотрела на схему, не на неё, и потому фраза прозвучала ещё опаснее.

— Это снова профессиональный комментарий?

— Почти.

— Софи.

Та подняла глаза. В них не было прежнего торжества. Только честное удовольствие от того, что она снова сумела задеть нужную струну.

— Я сказала «хочется», а не «я буду», — мягко ответила она.

— В университете.

— Я знаю.

— Среди людей.

— Поэтому я только говорю.

Сумирэ должна была возразить. Вместо этого сама опустила взгляд на ленту у горла и впервые подумала о том, как легко её действительно можно потянуть за концы. Эта мысль была настолько неуместной посреди учебной аудитории, что она мгновенно отвернулась к схеме Софи.

Её очередь смотреть.

У Софи сегодня главной линией была талия. Высокий пояс, ремень, тяжёлые складки чёрной юбки, белая блуза, уходящая в глубину ткани, узкая светлая лента на шее. Контраст был ясный, почти графичный: мягкость сверху, строгая темнота снизу, тонкая шея, подчёркнутый центр фигуры. Сумирэ отметила вертикали юбки, линию плеча, движение рукава и ремень, который держал весь образ.

— У тебя всё наоборот, — сказала она.

— В каком смысле?

— Снаружи мягкость, внутри контроль. Ремень главный.

— Ты так уверена?

— Он собирает образ. Без него всё распадётся.

Софи улыбнулась.

— Значит, мне нельзя его снимать?

— На занятии — точно нельзя.

— А вне занятия?

Сумирэ подняла взгляд. Софи стояла спокойно, держала лист у груди, но её губы едва заметно дрожали от скрытой улыбки. Сумирэ почувствовала раздражающее тепло под воротом блузы.

— Ты сказала, что привыкаешь спрашивать.

— Я спросила.

— Я не ответила.

— Я подожду.

Эта фраза была слишком похожа на вчерашнюю. Сумирэ снова вспомнила экран телефона, пустую комнату, блокнот на столе и собственное «после — посмотрим».

К практикуму по макетированию их отправили после короткого перерыва. Мастерская находилась в отдельном корпусе, где большие окна выходили на внутренний двор с почти облетевшей сакурой. Внутри пахло хлопком, утюгом, древесиной манекенов, клеевой лентой и свежими рулонами недорогой макетной ткани. На столах лежали булавки, сантиметровые ленты, мел, ножницы, линейки, катушки ниток. Манекены стояли рядами, безмолвные и прямые, с отметками линий груди, талии, бёдер. Первокурсники вокруг них выглядели одновременно вдохновлёнными и напуганными.

Такахаси разделила их на те же проектные пары. Задание было простым только на словах: выбрать одну идею из вчерашнего мини-концепта и наметить на манекене основные линии будущего макета. Не шить, не строить полноценную выкройку, а думать руками — тканью, булавками, натяжением, складкой.

— Лоуренс, Воскресенская, берите манекен у третьего окна, — сказала Такахаси. — У вас была тема с дисциплиной и распусканием формы. Посмотрим, умеете ли вы показать её без лишней романтики.

Софи тихо кашлянула.

Сумирэ бросила на неё предупреждающий взгляд.

Они выбрали молочную макетную ткань и узкую чёрную ленту для линий. Сумирэ сразу начала с каркаса: отметила плечо, талию, предполагаемую линию застёжки, направление борта будущего жакета. Её пальцы двигались уверенно: булавка, складка, натяжение, шаг назад, оценка. Софи наблюдала рядом, затем предложила добавить мягкий внутренний слой, который выглядывал бы из-под строгой внешней формы при движении.

— Не кружево, — сразу сказала Сумирэ.

— Я молчала про кружево.

— Но думала.

— Конечно.

Они работали почти полтора часа. Сумирэ строила форму, Софи нарушала её ровно настолько, чтобы макет начинал дышать. Там, где Сумирэ ставила прямую линию, Софи предлагала скрытую складку. Там, где Сумирэ хотела оставить гладкую поверхность, Софи прикалывала внутренний слой, заметный только при повороте. Они спорили тихо, почти без раздражения. Их руки всё чаще встречались у ткани. Пальцы задевали пальцы, булавки передавались из ладони в ладонь, сантиметровая лента однажды запуталась между ними, и Софи рассмеялась так мягко, что Сумирэ пришлось отвернуться к манекену.

— Давай примерим линию на живом теле, — сказала Софи внезапно.

Сумирэ замерла с булавкой в руке.

— Что?

— Такахаси говорила, что линия лежит на теле. Манекен слишком честный и слишком мёртвый. Мне нужно понять, где будет двигаться борт.

— Ты хочешь использовать меня вместо манекена?

— Хочу попросить тебя помочь. Это разные вещи.

Сумирэ услышала эту поправку и не смогла сделать вид, что не услышала. Софи действительно старалась. Не всегда удачно, не всегда невинно, но старалась.

— Только поверх одежды, — сказала Сумирэ.

— Конечно.

— И без странностей.

Софи посмотрела на неё с видом почти оскорблённой добродетели.

— Я на занятии.

— Именно поэтому я предупреждаю.

Они отошли к зеркалу у стены. Сумирэ встала прямо, спиной к свету. Софи взяла чёрную ленту и подошла ближе. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Сумирэ почувствовала запах её духов — сегодня более прохладный, с тонкой пудровой горечью. Лента легла к плечу Сумирэ, спустилась вдоль блузы к талии, повторила воображаемую линию будущего борта. Софи держала её осторожно, пальцы не касались тела, только ткани. И всё же Сумирэ чувствовала каждое движение так, будто лента была тёплой.

— Здесь слишком высоко, — сказала Софи.

— Ниже будет выглядеть случайно.

— Не если внутренний слой появится вот здесь.

Она указала на место у талии, и кончик пальца остановился в сантиметре от блузы. Сумирэ посмотрела на него в зеркале. Бордовый маникюр, тонкое кольцо, аккуратная кисть. Вчера Софи этими пальцами держала своё желание за закрытой обложкой. Сегодня спрашивала.

— Можно? — тихо произнесла Софи.

— Что именно?

— Поправить ленту на тебе. Коснуться ткани у талии.

Сумирэ выдержала паузу. В мастерской шумели остальные: кто-то уронил коробку с булавками, Мика спорила с Рэном о том, может ли рукав быть «драматически усталым», Такахаси делала замечания у соседнего окна. Мир оставался обычным. Решение — нет.

— Можно, — сказала Сумирэ.

Софи коснулась ленты. Только ленты и ткани. Но её пальцы на секунду легли рядом с талией Сумирэ, чуть прижали материал, выровняли направление. Движение было профессиональным, точным, почти целомудренным. И всё равно у Сумирэ по спине прошла тихая дрожь. Софи заметила в зеркале. Глаза её стали темнее, но она не улыбнулась. Не победила. Просто убрала руку.

— Так лучше, — сказала она.

Сумирэ посмотрела на отражение. Да, так действительно было лучше. Линия шла от плеча вниз, мягко смещалась к центру и открывала внутренний слой ровно в том месте, где движение тела обещало неожиданность. Это было красиво. Опасно красиво.

Софи поправила второй конец ленты у её плеча и задержалась на секунду дольше, чем требовал макет. Совсем немного. Почти невесомо. Так мало, что Сумирэ могла бы сделать вид, будто ничего не произошло, если бы не собственная реакция: кожа под блузой стала слишком чувствительной, дыхание сбилось, а в животе возникло странное, тревожное тепло.

— Я люблю линии, которые держат, — сказала Софи негромко.

— Это уже не про макет.

— Про макет тоже.

— Софи.

— Я знаю. Сначала спросить.

— Именно.

Софи встретила её взгляд в зеркале. В отражении они казались ближе, чем на самом деле: высокая Сумирэ в белом и коричневом, Софи за её плечом, чёрная лента между ними, тонкая, как линия на эскизе.

— Тогда я спрошу не сейчас, — сказала Софи. — Когда-нибудь. Если ты позволишь.

— О чём?

Она спросила слишком быстро.

Софи улыбнулась краешком губ.

— Об узлах.

Сумирэ почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Тебе правда это нравится?

— Красивые узлы, ленты, доверие, когда линия держит не потому, что сильнее человека, а потому что человек сам согласился. Это красиво. Очень.

Сумирэ отвернулась от зеркала, но уйти не смогла: лента всё ещё лежала на её блузе, а пальцы Софи держали конец ткани у талии.

— Ты невозможная.

— Я стараюсь быть честной.

— Это называется не честность.

— А как?

Сумирэ посмотрела на неё. Софи стояла спокойно, без прежней нарочитой дерзости. В её глазах было желание, но ещё больше — внимание. Она действительно ждала ответа.

— Это называется опасность.

Софи чуть улыбнулась.

— Тогда я буду осторожной опасностью.

После занятия Такахаси похвалила их макет за ясную идею и велела к понедельнику подготовить три чистовых эскиза. Мика сказала, что их доска выглядит «подозрительно взрослой», и Сумирэ решила не уточнять, что именно она имеет в виду. День медленно перетекал в обед. Кафетерий оказался переполнен, поэтому они взяли еду с собой и вышли на улицу. Солнце стояло высоко, воздух был тёплым, почти майским. На дорожках лежали лепестки, но теперь их было меньше; двор будто становился просторнее без розового облака над головой.

Софи шла рядом с подносом в руках. Её длинная юбка двигалась мягкими волнами, белая блуза ловила свет, серьги поблёскивали у шеи. Несколько студентов обернулись ей вслед. Сумирэ заметила это и впервые поймала себя не на раздражении, а на странном собственническом уколе. Он был маленьким, неприятным, совершенно нелогичным. Софи ей не принадлежала. И всё же видеть чужие взгляды на её талии, волосах, лице оказалось раздражающе.

Софи покосилась на неё.

— Ты сердишься?

— Нет.

— Тогда почему ты смотришь так, будто хочешь кого-то удалить из композиции?

— Ты слишком часто замечаешь мой взгляд.

— А ты слишком выразительно молчишь.

Они сели на скамью у бокового корпуса, где было тише. Мика ушла на встречу с преподавателем по иллюстрации, поэтому обед впервые оказался только их двоих. Сумирэ открыла бутылку чая. Софи расправила салфетку на коленях, аккуратно поставила контейнер с сэндвичем и вдруг сказала:

— Можно я задам вопрос?

— Ты уже спрашиваешь.

— Значит, можно.

Сумирэ вздохнула.

— Спрашивай.

— Ты принесла блокнот, чтобы вернуть мне?

Сумирэ посмотрела на сумку рядом с собой.

— Я ещё не решила.

— Понятно.

— Ты хочешь его забрать?

Софи задумалась. Ветер тронул её волосы, выбил из укладки несколько бордовых нитей.

— Да. Нет. Не знаю. Если он у тебя, мне страшно. Если у меня, мне тоже страшно.

— Почему?

— Потому что там я слишком честная.

Сумирэ медленно закрыла крышку бутылки.

— А обычно ты нечестная?

— Обычно я красивая.

Ответ был тихий, без кокетства. Сумирэ посмотрела на неё внимательнее.

— Красота и честность не противоречат друг другу.

— Противоречат, если красотой прикрываешь всё остальное.

Несколько секунд они молчали. Вдалеке смеялась группа студентов, хлопнула дверь корпуса, над дорожкой пролетел последний лепесток и упал на край скамьи между ними.

— Я убедилась, — сказала Сумирэ наконец.

Софи подняла взгляд.

— В чём?

— Что ты точно извращенка.

На лице Софи сначала ничего не изменилось. Потом она медленно, почти осторожно улыбнулась. Щёки её порозовели, но не от стыда. Скорее от удовольствия, которое она попыталась скрыть и не смогла.

— Это звучит как приговор.

— Возможно.

— И какой?

Сумирэ посмотрела на её руки. На тонкие пальцы, на салфетку, на кольцо, на то, как Софи сдерживает улыбку.

— Пока условный.

Софи рассмеялась тихо, почти беззвучно, и прикрыла лицо ладонью. Этот смех был не провокационным, а радостным. Девичьим. Совсем не опасным, если не знать, что под ним.

— Ты сказала «пока», — произнесла она, всё ещё улыбаясь.

— Ты опять запоминаешь только удобное.

— Я запоминаю интонацию.

— Тогда запомни и остальное. Если ты хочешь смотреть — спрашивай. Если хочешь рисовать — спрашивай. Если хочешь сказать что-то неприличное — сначала подумай, где мы находимся.

Софи кивнула с неожиданной серьёзностью.

— Хорошо.

— И не делай такое лицо.

— Какое?

— Будто это тебя только сильнее радует.

Софи честно попыталась убрать улыбку. Получилось плохо.

— Прости.

Сумирэ отвернулась, но сама почти улыбалась.

— Ты правда думаешь об этом? — спросила она через минуту, глядя не на Софи, а на собственную бутылку чая.

— О чём?

— Об узлах.

Софи не ответила сразу. На этот раз она не бросилась пользоваться вопросом, не превратила его в победу. Только опустила глаза на свои колени, где чёрная ткань юбки легла тяжёлыми складками.

— Иногда. Да.

— Почему?

— Потому что это не только про желание. Больше про доверие. Про то, что красота может быть не свободной и всё равно добровольной. Про то, что человек отдаёт контроль не навсегда, а на одну минуту. На одну линию. На один узел.

Сумирэ слушала и чувствовала, как её собственное тело реагирует не на подробности, которых не было, а на саму мысль. На добровольность. На вопрос. На то, что Софи могла бы хотеть слишком многого — но уже знала, что должна ждать.

— Ты говоришь об этом слишком красиво, — сказала Сумирэ.

— Это плохо?

— Это опасно. Так можно заставить странные вещи звучать почти прилично.

— А тебе нужно, чтобы они звучали неприлично?

Сумирэ подняла на неё взгляд. Софи смотрела спокойно, но в уголках её губ дрожала улыбка.

— Мне нужно, чтобы ты не забывала: я могу сказать «нет».

— Не забуду.

— И могу сказать «не сейчас».

— Это мне особенно нравится.

— Софи.

— Прости. Но это правда.

После обеда они работали в аудитории эскиза. Окна были открыты, и внутрь входил тёплый воздух с запахом пыльцы, кофе и прогретого асфальта. Студенты сидели за длинными столами, кто-то рисовал от руки, кто-то собирал референсы на планшете, кто-то спорил о том, какой оттенок молочного не выглядит больничным. Сумирэ и Софи разложили перед собой материалы по проекту. Им нужно было начать чистовые эскизы.

Сначала всё шло спокойно. Сумирэ прорисовывала силуэт жакета с длинной линией борта, Софи работала над внутренним слоем и деталями спинки. Потом Софи вдруг положила рядом маленький лист. На нём был быстрый набросок руки Сумирэ — её пальцы, держащие булавку у манекена, манжет белой блузы, тонкое кольцо, линия запястья.

Сумирэ взяла лист.

— Когда ты успела?

— Утром. На макетировании.

— Ты спросила?

— Нет. Это рука. И одежда. Но ты права. Надо было спросить.

Сумирэ хотела рассердиться. Действительно хотела. Но рисунок был красивый. Очень. В нём не было ничего откровенного, но было то самое внимание, из-за которого даже запястье становилось чем-то личным. Пальцы на бумаге выглядели тонкими и спокойными, но Сумирэ знала, что в тот момент они дрогнули. Софи заметила даже это.

— Софи.

— Я могу порвать.

Сумирэ посмотрела на неё. Софи не шутила.

— Не надо.

— Тогда можно оставить?

Сумирэ вернула лист.

— Можно. Но в следующий раз спроси.

— Спрошу.

— И покажи мне.

— Всегда?

— Если это я — да.

Софи медленно кивнула. Потом, будто решившись, достала из папки ещё один лист.

— Тогда я спрашиваю сейчас.

На бумаге была Сумирэ в сегодняшнем образе. Не откровенно. Не нарушая ничего явного. Просто стоящая у окна мастерской, с лентой макетной ткани, перекинутой через плечо. Белая блуза, коричневые брюки, тонкий бант у горла. Но взгляд на рисунке был другим — чуть смущённым, живым, пойманным в момент, когда она не успела закрыться. Софи нарисовала не тело. Она нарисовала Сумирэ, которая дрогнула.

— Это можно? — спросила Софи.

Сумирэ долго смотрела на лист.

— Ты уже нарисовала.

— Но могу убрать. Или не продолжать.

— Ты хочешь продолжить?

— Очень.

Сумирэ подняла глаза. В аудитории шумели карандаши, шелестели страницы, кто-то включил тихую музыку в наушниках, преподавательница обсуждала с Юной форму рукава. Всё было безопасно. Дневное. Учебное. И именно поэтому Сумирэ вдруг стало проще сказать:

— Продолжай. Но только этот образ.

Глаза Софи вспыхнули.

— Да.

— И без фантазий.

Софи опустила взгляд на рисунок, губы её дрогнули.

— Тогда это будет сложнее.

— Справишься.

— Постараюсь.

Она рисовала рядом с Сумирэ почти двадцать минут. Не пряталась. Не закрывала лист рукой. Впервые её внимание стало не тайной, а процессом, на который Сумирэ дала разрешение. Это меняло всё. Сумирэ чувствовала взгляд Софи, но теперь он не крал. Он спрашивал. И от этого почему-то становился ещё острее.

Когда набросок был закончен, Софи повернула лист к ней. Линии стали мягче, бант у горла — точнее, складки брюк — свободнее. На лице нарисованной Сумирэ появилось выражение, которое настоящая Сумирэ не сразу узнала: спокойствие, в котором уже нет полного отрицания.

— Похожа? — спросила Софи.

— Слишком.

— Это хорошо?

Сумирэ провела пальцем по краю бумаги, не касаясь самого рисунка.

— Да.

Софи опустила глаза. На этот раз её румянец был совсем явным.

К вечеру они вышли из университета вместе. Не «до ворот», не случайно, не по расписанию. Просто вместе. Мика махнула им издалека и ушла к станции с Рэном и Юной. Солнце клонилось к горизонту, кампус погружался в мягкий янтарный свет. Воздух стал прохладнее, но каменные дорожки ещё держали дневное тепло.

— Хочешь пройтись? — спросила Софи.

Сумирэ посмотрела на неё.

— До станции?

— Можно до станции. Можно дальше. Можно просто десять минут.

Сумирэ подумала о пустой квартире, о сером блокноте в сумке, о рисунке сегодняшнего образа в папке Софи.

— Десять минут.

Они пошли по улице вдоль университета. Здесь было тише, чем у главного входа. Маленькие магазины материалов уже закрывались, в витрине одной лавки лежали катушки ниток, пуговицы, кружева и кусочки лент, выставленные по цветам. Софи остановилась у стекла и посмотрела на ряд тонких бантиков.

— Тебе идёт бант, — сказала она.

— Ты уже смотрела на него весь день.

— Да.

— И что решила?

Софи повернулась к ней. Вечерний свет отражался в её глазах, делая карий оттенок почти винным.

— Что он меня мучает.

Сумирэ медленно вдохнула.

— Это неприличный комментарий?

— Почти честный.

— Лучше.

Софи улыбнулась, но не отвела взгляда от витрины. За стеклом ленты лежали рядами: молочные, чёрные, пепельно-розовые, цвета старого золота. Одни были гладкими, почти скользкими, другие — матовыми, плотными, такими, что держали бы узел красиво и послушно. Софи смотрела на них с тем самым выражением, от которого Сумирэ уже научилась настораживаться: не совсем невинным, слишком сосредоточенным, опасно нежным.

— Тебе нравятся ленты? — спросила Сумирэ.

— Очень.

— Только в одежде?

Софи медленно повернула голову.

— Нет.

Ответ был коротким. Слишком честным. Сумирэ почувствовала, как воздух между ними стал гуще.

— И что тебе в них нравится?

— То, что они могут быть украшением, а могут быть обещанием. Могут ничего не значить. А могут держать форму. Движение. Чужое нетерпение.

— Ты опять говоришь не только о дизайне.

— О дизайне тоже. В хорошей одежде всегда есть немного власти. В поясе, в вороте, в застёжке, в банте. В том, что можно развязать… если позволят.

Сумирэ почувствовала, как под тонкой тканью блузы напряглась кожа у шеи. Бант вдруг стал слишком ощутимым — лёгкая петля, аккуратно завязанная утром собственными пальцами, теперь казалась не деталью образа, а вопросом.

— Ты говоришь о шибари? — спросила она тише.

Софи не смутилась. Только пальцы на ремешке сумки сжались чуть сильнее.

— В том числе.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Да, — сказала Софи. — Поэтому я говорю это тебе тихо.

— Это странно.

— Да.

— И неприлично.

— Тоже да.

— И тебе нравится?

Софи посмотрела на неё прямо.

— Мне нравится не грубость. Мне нравится красота доверия. Узел, который не унижает, а подчёркивает. Линия, которая делает тело спокойнее и откровеннее одновременно. Мне нравится сама мысль: человек может уйти, может отказаться, может сказать «нет», но остаётся, потому что ему самому интересно, что будет дальше.

Сумирэ отвела взгляд к витрине. Сердце билось слишком ровно и слишком громко. Она должна была счесть это странным. Должна была сделать шаг назад, произнести что-нибудь холодное, поставить между ними привычную дистанцию. Вместо этого в голове возникла совершенно неуместная мысль: как выглядел бы её белый бант, если бы Софи коснулась его не взглядом, а пальцами.

От этой мысли стало жарко. И страшно.

— Ты точно извращенка, — произнесла Сумирэ, но голос прозвучал не так холодно, как должен был.

— Да, — спокойно сказала Софи. — Но я хочу быть аккуратной извращенкой. С тобой.

Сумирэ резко посмотрела на неё.

Софи улыбалась не дерзко, а почти нежно. В этом и была опасность.

— Я бы никогда не стала делать то, на что ты не сказала «да», — добавила она. — Но иногда мне хочется узнать, как ты выглядишь, когда перестаёшь держать всё в себе. Когда доверяешь. Когда позволяешь кому-то другому хотя бы на минуту держать линию вместо тебя.

Сумирэ молчала. Ветер шевелил подол её брюк, где-то за спиной проехал велосипед, из лавки пахло тканью, деревом и пылью. Всё вокруг было обычным, почти невинным. А внутри Сумирэ что-то медленно и предательски раскрывалось навстречу словам Софи.

Страшнее всего было не то, что Софи хотела странного. Страшнее было то, что Сумирэ впервые подумала: возможно, ей хотелось бы однажды сказать «да».

Они дошли до маленького сквера за университетом. Сакура здесь облетела сильнее, под деревьями лежал почти сплошной розовый ковёр. На лавочке сидела пожилая пара, неподалёку студент фотографировал небо, у автомата с напитками девушка выбирала лимонад. Сумирэ остановилась под деревом, и ветер поднял несколько лепестков вокруг их ног.

— Софи, — сказала она.

— Да?

— Я хочу вернуть блокнот. Но не сегодня.

Софи замерла.

— Почему?

— Потому что пока он у меня, я могу решить, что с ним делать. Это честнее.

— Хорошо.

— И ещё потому, что я хочу понять, почему мне не хочется его выбросить.

Софи смотрела на неё так внимательно, будто боялась моргнуть и разрушить момент.

— Ты можешь не торопиться.

— Я и не тороплюсь.

Пауза стала длиннее. Не неловкой. Тёплой. Впервые между ними возникло не только напряжение, но и место, где можно было стоять рядом без немедленной атаки и защиты.

Софи осторожно подняла руку.

— Можно?

Сумирэ поняла не сразу.

— Что?

— Лепесток. У тебя на волосах.

Сумирэ кивнула.

Софи сняла лепесток с её тёмной пряди. Пальцы коснулись волос почти невесомо. Ниже не спустились. Не задержались. Она показала лепесток на ладони.

— Сегодня я спросила, — сказала она тихо.

Сумирэ посмотрела на розовый лепесток, потом на Софи.

— Да.

— И ты разрешила.

— Да.

Софи улыбнулась — маленькой, почти счастливой улыбкой, совсем не похожей на её прежние провокации. Сумирэ вдруг захотелось коснуться этой улыбки. Не губ. Не так прямо. Просто проверить, настоящая ли она. Вместо этого она взяла лепесток с ладони Софи.

— Теперь он мой.

— Конечно.

— Не сохраняй такие вещи без разрешения.

— Больше не буду.

— А если очень захочешь?

Софи смотрела на неё с тихим, почти сияющим удивлением. Сумирэ сама не ожидала, что спросит это.

— Тогда спрошу.

— И что спросишь?

— Можно ли мне сохранить лепесток, который был в твоих волосах.

Сумирэ почувствовала, как губы сами складываются в едва заметную улыбку.

— Нет.

Софи моргнула, потом рассмеялась.

— Жестоко.

— Условный приговор.

— Я поняла.

Они расстались у станции через двадцать минут, хотя договорились на десять. Софи спустилась в метро, несколько раз обернувшись, а Сумирэ пошла домой пешком. Вечерний город был тихим и тёплым, вывески загорались одна за другой, воздух пах жареными каштанами, кофе и цветами из витрины маленькой флористической лавки. В сумке лежали блокнот, учебные материалы и маленький розовый лепесток, зажатый между страницами её собственного альбома.

Дома Сумирэ сняла блузу осторожно, чтобы не помять бант, переоделась в мягкую домашнюю одежду и села у окна. Она достала свой альбом, открыла страницу, где лежал лепесток, и долго смотрела на него. Потом взяла карандаш.

Она не рисовала людей почти никогда, если это не было заданием. Предпочитала одежду, силуэты, линии, детали. Но сегодня рука сама вывела маленький набросок: Софи у витрины с лентами, длинная чёрная юбка, белая блуза, голова чуть наклонена, волосы за плечом, взгляд в стекле — не на банты, а на отражение Сумирэ.

Рисунок получился быстрым. Не идеальным. Но живым.

Сумирэ посмотрела на него и почувствовала странное смущение. Теперь уже её собственное. Она вспомнила витрину с лентами. Голос Софи. Слова о доверии. О линии, которая держит только потому, что ей позволили. Потом посмотрела на бант, снятый с блузы и аккуратно положенный на спинку кресла. Обычная полоска ткани. Ничего опасного. Ничего неприличного. И всё же теперь она казалась следом разговора, который нельзя было развидеть.

Сумирэ закрыла глаза и вдруг испугалась не Софи. Софи была понятна в своей дерзости, почти честна в своей опасности. Страшнее было другое: внутри самой Сумирэ нашлось место, которое не отшатнулось. Не отвернулось. Не сказало «нет» сразу.

Ей нравилось, когда Софи спрашивала. Нравилось отвечать не сразу. Нравилось чувствовать, что её «можно» имеет вес. Нравилось держать чужое желание на расстоянии одного слова.

Это было неприлично.

И, кажется, именно поэтому сердце билось так сладко и тревожно.

Она сфотографировала страницу. Потом долго сидела над чатом, прежде чем отправить.

«Теперь я тоже нарисовала.»

Ответ пришёл не сразу. Прошло пять минут. Потом ещё две. Сумирэ уже успела пожалеть, что отправила, когда телефон наконец завибрировал.

«Можно я сохраню?»

Сумирэ закрыла глаза и улыбнулась.

«Можно.»

Следующее сообщение появилось почти мгновенно.

«Я счастлива.»

Сумирэ посмотрела на эти два слова. Простые. Почти детские. Совсем не опасные. И от них стало теплее, чем от всех провокаций.

В пятнадцати минутах метро от неё Софи сидела на полу, прижимая телефон к груди. На экране был рисунок Сумирэ: её собственный силуэт, увиденный чужими глазами. Не идеальный, не глянцевый, не обрамлённый фантазией. Настоящий. Софи смотрела на него долго, с выражением, которое никто в университете не увидел бы на её лице.

Потом она открыла свой блокнот. Чистая страница ждала. Карандаш лежал рядом. Желание привычно поднялось в пальцах, требовательное, горячее, нетерпеливое. Софи посмотрела на карандаш, затем на сообщение Сумирэ, где чёрным по белому стояло разрешение сохранить рисунок.

Она закрыла блокнот.

Не сегодня.

Сегодня у неё уже было нечто большее, чем тайный набросок.

Сегодня Сумирэ сама нарисовала её.