Моя Одногруппница — Кажется, Извращенка?

Утро было солнечным, почти неправдоподобно чистым после вчерашней влажной прохлады. Токио будто вымылся ночным ветром, высох под первым светом и теперь сиял стеклом, мокрыми ещё в тени тротуарами и тонкими золотыми бликами на окнах высоток. Небо над городом было нежно-голубым, с редкими прозрачными облаками, такими лёгкими, что они не закрывали солнце, а лишь делали его мягче. Сакура у дома Сумирэ уже начала уступать весне свою розовую пышность: на ветвях оставались облака цветов, но между ними всё чаще проглядывала молодая зелень, а лепестки, сбитые ветром, лежали у бордюров, в водостоках, на сиденьях велосипедов и на чёрных капотах припаркованных машин.

Сумирэ стояла у окна с чашкой зелёного чая в руках и смотрела вниз, на улицу, где люди входили в день без всякой торжественности. Пожилой мужчина в сером кардигане выгуливал маленькую собаку с красным бантом на ошейнике. Девушка в офисном костюме почти бежала к станции, прижимая к груди планшет. У входа в кофейню двое студентов спорили над раскрытой картой кампуса, хотя до университета отсюда можно было дойти одним прямым маршрутом, не сворачивая никуда. Всё было обычным, ясным, мирным, и именно это обычное спокойствие казалось Сумирэ странным, почти вызывающим. Вчера вечером её собственная жизнь тихо сместилась с привычной оси, а город продолжал жить, будто ничего не произошло.

На кухонном островке рядом с тарелкой клубники лежала её сумка. Внутри, между учебником по истории костюма и папкой с листами для композиции, находился серый блокнот Софи. Сумирэ не доставала его утром. Не открывала. Не проверяла, не исчез ли он, не приснился ли ей, не стал ли менее реальным от ночи и сна. Но от одного знания, что он лежит там, у неё слегка напрягались плечи. Она чувствовала этот блокнот почти физически: тёмная обложка, угольные линии, подпись мелким аккуратным почерком, её собственное тело, пойманное чужим воображением слишком смело, слишком внимательно, слишком красиво, чтобы отмахнуться от этого простым возмущением.

Она поставила чашку на стол, глубоко вдохнула и заставила себя заняться одеждой. Сегодня ей не хотелось прятаться в чёрном. Не хотелось и надевать что-то слишком мягкое, будто она уступила вчерашнему смущению. Нужен был образ спокойный, дорогой, зрелый, сдержанный, но с цветом, который не позволил бы ей стать бледной тенью самой себя. В гардеробной она провела ладонью по ряду плечиков и остановилась на блузе глубокого изумрудно-чёрного оттенка — цвете густой хвои в тени, тёмного стекла, зелёного лака на ювелирной шкатулке. Ткань была плотная, гладкая, с лёгким сатиновым блеском. Линия плеч у блузы была мягко собранной, рукава имели выразительный объём, а ряд небольших золотистых пуговиц добавлял образу строгости и старомодного шика.

Светлые свободные брюки с высокой посадкой легли по талии ровно, спускаясь широкими складками почти до носков туфель. Чёрный ремень с золотистой пряжкой подчёркивал линию талии, не делая образ резким. Сумирэ надела туфли на тонком каблуке насыщенного зелёного оттенка, глянцевые, узкие, безупречные; взяла тёмно-зелёную сумку с золотой фурнитурой, похожую на вещь из витрины, к которой не прикасаются без перчаток. На шее легла тонкая золотая цепочка с маленьким камнем, ниже — ещё одна, чуть длиннее. В ушах блеснули золотые серьги с зелёными вставками, на запястье — часы на чёрном ремешке. Её длинные чёрные волосы сегодня были собраны высоко, в небрежный, но продуманный пучок, из которого у висков выбивались тонкие пряди. Макияж она сделала чуть теплее обычного: мягкая тень у внешнего уголка глаз, тонкая стрелка, губы оттенка приглушённой розы.

В зеркале отражалась девушка, которая выглядела собранной и недоступной. Сумирэ задержала взгляд на собственном лице, на спокойных губах, на ровной линии подбородка, на глазах, в которых после вчерашнего всё равно оставалось слишком много вопросов. Она поправила цепочку у ключиц, но тут же убрала руку. Это движение стало слишком опасной привычкой. Софи замечала такие вещи.

Университетская дорога в солнечную погоду казалась короче. Свет ложился на витрины бутиков, на гладкие стены жилых домов, на перила мостика через узкую улицу, где под деревьями ещё держались розовые пятна опавших лепестков. Воздух пах кофе, прогретым камнем, влажной землёй в клумбах и сладкой выпечкой из маленькой пекарни у перекрёстка. Сумирэ шла ровно, не ускоряясь, хотя в сумке лежал блокнот, и каждый шаг будто напоминал о нём мягким, глухим ударом.

В кампусе было оживлённее, чем в первые два дня. Первокурсники уже перестали казаться случайными гостями и начали осторожно занимать пространство. Кто-то сидел на ступенях с планшетом, делая быстрые наброски обуви прохожих; кто-то спорил у автомата с напитками, какой маркер лучше держит цвет на кремовой бумаге; две девушки из соседней группы фотографировали друг друга на фоне сакуры, пытаясь поймать момент, когда лепесток падает на ладонь. У входа в главный корпус ассистент расклеивал объявление о вводной лекции по безопасности в текстильной лаборатории. Из мастерских уже доносился знакомый стрекот машинок, прерываемый шипением утюгов и низким голосом техника, объяснявшего кому-то разницу между «осторожно» и «я почти не испорчу».

Мика нашлась у кофейного киоска, с огромным стаканом айс-латте и тремя зажимами для бумаги в волосах. Она выглядела взволнованной, но не несчастной; скорее человеком, который уже принял хаос университета как личный стиль.

— Доброе утро, — сказала она, оглядев Сумирэ сверху вниз с почти профессиональной серьёзностью. — У тебя сегодня такой образ, что я боюсь рядом неправильно дышать. Это зелёный? Нет, не просто зелёный. Это цвет «я богата, умна и знаю, где хоронят дедлайны».

— Мика, — спокойно произнесла Сумирэ.

— Ладно, без шуток. Очень красиво. Особенно серьги. И туфли. И вообще всё. Я бы сказала больше, но у тебя лицо человека, которому сегодня лучше не мешать.

— Я плохо выгляжу?

— Нет. Ты выглядишь слишком хорошо, и это подозрительно.

Сумирэ взяла у неё расписание, которое Мика почему-то держала раскрытым, хотя знала его уже наизусть. Сегодня утром у них стояло занятие по цветоведению, затем мастерская текстильных материалов, после обеда — проектный семинар и самостоятельная работа в аудитории эскиза. День обещал быть длинным, но управляемым. Управляемость была единственным, на что Сумирэ готова была опираться.

Аудитория цветоведения находилась на четвёртом этаже, в корпусе с большими окнами на южную сторону. Свет там был ярким, почти белым, поэтому на подоконниках стояли рулонные шторы, опущенные наполовину. На стенах висели круги Иттена, образцы цветовых палитр, студенческие коллажи с тканями, вырезками из журналов и крошечными подписями, аккуратно приклеенными под линейку. В центре аудитории стояли длинные столы, на каждом — наборы гуаши, палитры, кисти, стаканы с водой и листы плотной бумаги.

Софи появилась за две минуты до начала занятия. Сумирэ почувствовала её раньше, чем увидела: в комнате будто изменилась плотность воздуха, как перед тем, когда кто-то открывает дверь в сад, полный сильных цветов. Сегодня Софи выглядела мягче, но не проще. На ней были чёрные брюки с высокой посадкой и выразительными золотыми пуговицами, длинные и расширенные к низу, из-за чего её ноги казались выше, а походка плавнее. Верх состоял из чёрной основы и нежно-лилового кружева с длинными рукавами, прозрачного, лёгкого, воздушного; ткань не открывала ничего лишнего, но превращала каждое движение рук в маленькое представление. На шее — изящная подвеска в форме бабочки, в ушах — серьги с мягким сиреневым блеском, на запястье — тонкий браслет с крошечными цветами. Чёрные платформенные туфли делали её рост чуть увереннее, но не отнимали той кукольной хрупкости, которую она умела носить лучше любой ткани.

Причёска была высокой, сложной и на удивление взрослой: бордовые волосы собраны в объёмный пучок, из которого спускались свободные пряди, одна тонкая косичка и несколько завитков у лица. Украшения в волосах — мелкие жемчужины, прозрачные цветы, серебристые шпильки — мерцали при каждом шаге. Если вчера Софи была фарфоровой нежностью, то сегодня она стала дорогой витринной куклой, ожившей ровно настолько, чтобы улыбаться тем, кто не понимает, насколько опасна красота, притворяющаяся безобидной.

Она подошла к столу, где сидели Сумирэ и Мика, и поставила папку рядом со свободным местом.

— Доброе утро, — сказала Софи.

— Доброе, — ответила Мика, слишком быстро опустив взгляд на её рукава. — Это кружево невероятное. Я хочу потрогать, но понимаю, что это прозвучит странно.

— Можешь, — мягко сказала Софи и протянула рукав.

Мика осторожно коснулась ткани двумя пальцами и почти благоговейно выдохнула. Сумирэ смотрела на это без выражения, но внутри у неё что-то напряглось. Софи заметила. Конечно, заметила. Её взгляд скользнул к Сумирэ, задержался на зелёной блузе, на золоте у шеи, на открытом изгибе запястья над часами. Улыбка стала тоньше.

— Тебе очень идёт этот цвет, — произнесла она.

— Спасибо, — ответила Сумирэ.

— Он делает твой взгляд теплее. Хотя ты, кажется, старалась добиться обратного.

Мика притихла над палитрой. Сумирэ медленно положила ручку на стол.

— Ты слишком много выводов делаешь из одежды.

— Мы на факультете дизайна. Нас этому учат.

— Не всему, что ты видишь, нужно давать комментарий.

Софи наклонила голову, и серьга у её уха чуть качнулась. И прежде чем ответить, она сделала нечто, от чего у Сумирэ на секунду перехватило дыхание: медленно, почти задумчиво провела кончиком языка по нижней губе — слева направо, оставляя за собой влажный, чуть блестящий след. Движение было лёгким, будто случайным, но взгляд карих глаз при этом оставался прикованным к Сумирэ. Кончик языка скрылся, и губы сомкнулись, чуть более пухлые, чем мгновение назад.

— Тогда я буду молчать, — произнесла Софи, и её голос прозвучал ниже, интимнее.

Сумирэ заставила себя отвести взгляд, но было поздно: внутри уже разлилось тепло — густое, тянущее, отозвавшееся непривычной тяжестью где-то глубоко внизу живота. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и с досадой поняла, что это заметно. Отвернулась первой, открыла альбом и начала подписывать дату в углу листа. Почерк получился ровным. Это было маленькой победой.

Преподавательница цветоведения, Куросаки Мио, вошла в аудиторию с прозрачной папкой под мышкой и сразу распахнула шторы шире. Солнце хлынуло внутрь, осветив столы, кисти, лица студентов, полупрозрачные рукава Софи и золотые пуговицы на блузе Сумирэ. Куросаки говорила быстро, но не резко. Она объясняла, что цвет в одежде не существует отдельно от кожи, света, фактуры, культурного контекста и расстояния между человеком и зрителем. Один и тот же зелёный может выглядеть благородно или больно, один и тот же розовый — нежно или агрессивно, чёрный может быть защитой, рамкой, пустотой, вызовом, трауром или самым удобным способом обратить внимание на форму.

— Сегодня вы составите две палитры, — сказала Куросаки, проходя между столами. — Первая — автопортрет через цвет. Не через лицо, не через одежду, а через внутреннее впечатление. Вторая — портрет человека рядом. Не копируйте его наряд. Попытайтесь понять, что за цвет стоит под внешней оболочкой.

Аудитория зашевелилась. Кто-то сразу начал смеяться и выбирать друзей в пару, кто-то смутился, кто-то с облегчением повернулся к соседу. Мика посмотрела на Сумирэ, потом на Софи и выразительно подняла брови, будто хотела сказать, что судьба сама разложила их по столам.

— Я буду делать портрет Рэна, — быстро объявила она. — Он сидит через стол, у него свитер сложного синего, это образовательная необходимость.

Мика исчезла прежде, чем Сумирэ успела её остановить.

Софи придвинула свой стул ближе, не слишком заметно, но достаточно, чтобы их локти почти оказались на одной линии.

— Значит, я рядом, — сказала она.

— Вижу.

— Можно я сделаю твою палитру?

— Это задание.

— Я спрашиваю не из-за задания.

Сумирэ посмотрела на неё. Солнечный свет делал карие глаза Софи более тёплыми, почти бордовыми у радужки. Вчерашняя сцена в раздевалке вспыхнула в памяти не полностью, а фрагментами: замок на двери, серый блокнот, пальцы на запястье, тихий голос, произнесённое без стыда «да». Сумирэ сжала кисть сильнее, чем нужно, и на белую бумагу упала первая капля воды с ворса.

— Делай, — сказала она. — Но без театра.

— У меня сегодня кружево и бабочка на шее. Театр уже случился.

Сумирэ не улыбнулась, но уголок её губ дрогнул. Софи заметила и довольно опустила взгляд к палитре.

Работа заняла почти час. Сумирэ для себя выбрала глубокий зелёный, цвет чёрного чая, тёплое золото, холодный белый и тонкую серую тень. Она не стала объяснять, почему. Эти цвета казались ей честнее слов: сдержанность, контроль, дорогая поверхность и что-то тёмное под ней, ещё не названное. Для Софи она смешала бордовый с каплей чёрного, нежный сиреневый, молочный белый, жемчужный серый и внезапный розовый, почти детский, почти конфетный. На первый взгляд палитра получалась милой. Если смотреть дольше — тревожной. Слишком сладкой, чтобы быть безобидной.

Софи работала молча. Это молчание сначала показалось Сумирэ облегчением, но постепенно стало ещё более ощутимым, чем её обычные фразы. Софи смотрела не так открыто, как раньше. Она опускала глаза на бумагу, смешивала краски, снова поднимала взгляд, задерживалась на губах, на линии шеи, на зелёной ткани у груди, на руках Сумирэ, и каждый раз возвращалась к палитре, будто действительно переносила увиденное в цвет. На её листе постепенно появились тёмный изумруд, винный красный, мокрый чёрный, тёплое золото и едва заметный оттенок кожи, такой светлый, что почти терялся на бумаге.

— Почему винный? — спросила Сумирэ, хотя не собиралась.

— Потому что ты сегодня не такая холодная, как хочешь казаться.

— А чёрный?

— Потому что ты не подпускаешь близко.

— Зелёный?

Софи улыбнулась, но на этот раз не игриво.

— Потому что в тебе есть что-то живое, спрятанное под строгой формой. Ты делаешь вид, что это украшение. А это росток.

Сумирэ замолчала. Ей не нравилось, когда в ней угадывали что-то, чему она сама не успела дать название. Ещё меньше нравилось, что голос Софи при этом звучал не торжествующе, а почти бережно.

Куросаки прошла мимо их стола, остановилась, посмотрела на обе палитры и чуть прищурилась.

— Интересно. Лоуренс, вы видите в Воскресенской не только сладость. Это хорошо. Слишком очевидные цвета редко бывают правдивыми. Воскресенская, вы сделали Сумирэ драматичнее, чем она позволяет себе выглядеть. Осторожнее с этим. Иногда дизайнер раскрывает человека слишком быстро.

Софи склонила голову.

— Поняла.

Сумирэ не была уверена, что та поняла именно то, что имелось в виду.

После занятия они перешли в мастерскую текстильных материалов. Там воздух был другой: сухой, тёплый, насыщенный запахом волокон, бумаги, клея и едва уловимого машинного масла. На длинных столах были разложены образцы тканей: хлопок, шёлк, вискоза, шерсть, полиэстер, органза, твид, тонкий деним, искусственная кожа, сетка, кружево, бархат. Преподаватель, мужчина с низким голосом и руками, на которых тонкие шрамы от ножниц выглядели почти профессиональными знаками отличия, объяснял, как ткань ведёт себя при движении, как блестит под разным углом, как держит складку, как обманывает глаз.

Сумирэ взяла образец тёмно-зелёного атласа, поднесла к свету и провела по нему пальцами. Ткань была прохладной, послушной, скользящей. Софи, стоявшая рядом, взяла кусочек сиреневого кружева и наложила его на чёрную основу. На свету рисунок кружева стал почти прозрачным, а на тёмном фоне — резким и соблазнительным.

— Красиво, — сказала Сумирэ, прежде чем успела решить, стоит ли говорить.

Софи повернулась к ней.

— Тебе нравится?

— Контраст хороший.

— Только контраст?

— И фактура.

— Ты всегда прячешь личное мнение за профессиональными словами?

— Ты всегда ищешь личное мнение там, где его нет?

Софи тихо рассмеялась.

— Там, где его нет, обычно не становится так жарко.

Сумирэ резко посмотрела на неё. Софи уже снова рассматривала кружево, невинная, сосредоточенная, с мягкой линией губ. На соседнем столе Мика пыталась отличить шифон от органзы и, кажется, проигрывала этому спору. Вся мастерская жила обычной учебной суетой: шелестели образцы, скрипели ножницы, кто-то чихнул от волокон шерсти, преподаватель объяснял, почему блеск дешёвого сатина может разрушить дорогой силуэт. И среди этого обыденного шума фраза Софи повисла у Сумирэ под кожей маленьким горячим пятном.

К середине дня солнце стало ярче, двор между корпусами залился тёплым светом. Студенты вынесли еду на улицу, заняли скамейки, ступени, низкие бетонные бортики клумб. Сакура теперь осыпалась не метелью, а отдельными лепестками, лениво и красиво. На газоне старшекурсники раскладывали ткань, обсуждая макет будущей инсталляции; неподалёку парень из графического дизайна фотографировал тени веток на белой стене. Всё вокруг казалось лёгким, молодым, почти праздничным, и Сумирэ неожиданно остро почувствовала, что она действительно студентка первого курса, что ей девятнадцать, что впереди не только дедлайны и проекты, но и нечто более непредсказуемое, пахнущее краской, весной, чужими духами и опасностью, от которой не хочется сразу отступать.

Они с Микой и Софи сели у края фонтана, где вода тихо стекала по тёмному камню. Мика рассказывала о том, что её семья вчера устроила видеозвонок на сорок минут и каждый родственник по очереди спрашивал, есть ли у неё друзья, ест ли она достаточно и не обижают ли её «модные люди». Софи смеялась мягко, прикрывая рот пальцами. Сумирэ ела салат с курицей и смотрела на городские блики в воде.

— А твои родители часто пишут? — спросила Софи, повернувшись к ней.

— Мама каждый день. Отец реже, но длиннее.

— Он строгий?

— Деловой.

— Это не ответ.

Сумирэ поддела вилкой лист салата.

— Он любит порядок. Я тоже.

— А мама?

— Мягче. Но замечает больше.

— Значит, ты в неё.

Сумирэ подняла взгляд.

— Почему?

— Ты тоже замечаешь больше, чем говоришь.

Мика посмотрела на них, потом на свой онигири, потом снова на них, и внезапно решила, что ей необходимо купить напиток. Она ушла слишком поспешно, но Сумирэ была ей благодарна и раздражена одновременно.

Софи вытянула ноги, и свет скользнул по лиловому кружеву на её рукавах. Она сидела рядом, ближе, чем утром, но не касалась. Между ними оставалось небольшое расстояние, достаточно приличное для кампуса и достаточно малое для того, чтобы чувствовать присутствие друг друга.

— Ты открывала блокнот утром? — спросила Софи тихо.

Сумирэ замерла. Вода в фонтане продолжала течь, где-то сзади смеялись студенты, ветер тронул прядь у её виска.

— Нет.

— Но он у тебя.

— Ты знаешь?

— Я видела, как ты проверила сумку перед входом в корпус.

Сумирэ сжала вилку.

— Ты слишком внимательна.

— С тобой — да.

— Это не всегда комплимент.

— Я знаю.

Впервые за всё время голос Софи стал чуть тише, лишился игры. Сумирэ посмотрела на неё боковым зрением и увидела, что та не улыбается. На лице Софи оставалась привычная мягкость, но под ней проступило напряжение. Не страх, скорее ожидание удара.

— Я не должна была оставлять его так, чтобы ты нашла, — сказала Софи. — Вернее, я хотела, чтобы ты нашла. Но это не делает поступок красивее.

Сумирэ молчала.

— Я думала, ты рассердишься сильнее, — добавила Софи.

— Я рассердилась.

— Но не выбросила.

Сумирэ повернула голову.

— Ты специально говоришь так, чтобы меня задеть?

— Иногда. Но сейчас нет.

Эта честность раздражала сильнее любой насмешки. Сумирэ хотелось сказать, что Софи нарушила границу, что её рисунки были слишком личными, что никто не имеет права забирать чужой образ и делать с ним что угодно даже на бумаге. Она хотела произнести это ровно, холодно, поставить между ними ясное расстояние. Вместо этого перед глазами возникла та страница, где её собственное лицо было едва намечено, а тело передано с такой внимательной нежностью, что стыд смешивался с невозможностью отвести взгляд.

— Ты не имеешь права рисовать меня так без моего согласия, — сказала Сумирэ наконец.

Софи приняла эти слова без улыбки.

— Да.

— И не имеешь права говорить так, будто я сама виновата, что посмотрела.

— Да.

— И если ты ещё раз принесёшь такие рисунки в университет…

— Не принесу.

Сумирэ ожидала игры, но Софи не стала играть. От этого стало сложнее.

— Тогда почему ты сейчас спрашиваешь о блокноте?

Софи опустила взгляд на свои руки. Ногти у неё сегодня были бордовые, аккуратные, глянцевые. На пальце блестело кольцо из белого золота.

— Потому что я не знаю, что ты с ним сделаешь. И потому что мне страшно, что ты его выбросишь. И ещё страшнее, что не выбросишь.

Сумирэ почувствовала, как внутри что-то сдвинулось — не смягчилось полностью, нет, но изменило форму. Софи казалась слишком уверенной, слишком дерзкой, слишком готовой владеть ситуацией. Видеть её такой, растерянной на полтона, было неожиданно. И когда Софи замолчала, она вдруг прикусила нижнюю губу — не кокетливо, не наигранно, а почти нервно, по-детски. Зубы чуть сжали пухлую розовую плоть, и та побелела по краям, а затем снова налилась цветом, когда Софи отпустила её. Взгляд Сумирэ невольно задержался на этом движении, на влажном следе, оставленном зубами, на том, как губа чуть подрагивает.

— Я не выбросила, — сказала Сумирэ, чувствуя, как у неё пересыхает во рту.

Софи подняла глаза.

— Почему?

— Не знаю.

Ответ был честнее, чем ей хотелось. Софи смотрела на неё долго, уже без голода, без озорной искры, с какой-то осторожной жадностью к правде, которую Сумирэ сама ещё не понимала.

— Я могу больше не рисовать, — сказала Софи.

Сумирэ усмехнулась едва заметно.

— Неправда.

Софи моргнула, потом тихо улыбнулась.

— Неправда.

— Ты можешь не показывать.

— Могу.

— И можешь спрашивать.

Софи не сразу ответила. Ветер поднял несколько лепестков с дорожки и бросил их в фонтан. Один прилип к краю её стаканчика с холодным чаем.

— Если я спрошу, — произнесла она очень тихо, — ты разрешишь?

Сумирэ посмотрела на воду. Солнце дробилось на поверхности, превращая её в движущееся золото. Вопрос был опасен тем, что звучал уже не о прошлом. Он тянулся куда-то вперёд, в пространство, где Сумирэ могла сама выбрать, позволить ли чужому взгляду задержаться, стать ли объектом рисунка не случайно, а намеренно, не как добыча, а как модель. Или как нечто ещё, чему пока не было аккуратного названия.

— Не сегодня, — сказала она.

Софи выдохнула. Почти незаметно, но Сумирэ услышала.

— Значит, не «никогда».

— Не превращай это в победу.

— Я стараюсь.

Мика вернулась с тремя напитками и таким видом, будто за эти несколько минут успела прожить маленькую драму у автомата. Она поставила перед Сумирэ холодный чай, перед Софи — клубничный напиток и сразу заговорила о предстоящем проектном семинаре, спасая всех троих от слишком густой тишины.

После обеда их собрали в проектной аудитории. Комната была просторной, с мобильными столами, пробковыми досками и стеной, покрытой магнитной краской. На одной стороне уже висели работы старших курсов: концепт-борды, фотографии тканей, эскизы капсульных коллекций. Преподаватель Такахаси объяснила первое групповое задание: создать мини-концепт на тему «Городская весна: движение, память, одежда». Нужно было выбрать визуальный образ, палитру, материалы и подготовить к концу недели три эскиза комплектов, один из которых позднее выполнялся бы в макете.

— Вы будете работать в парах, — сказала Такахаси. — Пары я назначу сама. На первом курсе полезно учиться не только выбирать, но и принимать неизбежное.

Сумирэ заранее почувствовала, что будет дальше. Это было почти смешно, если бы не заставило её сердце ударить чуть быстрее.

— Лоуренс и Воскресенская.

Мика обернулась так резко, что уронила карандаш.

Софи не посмотрела на Сумирэ сразу. Она аккуратно записала тему в блокнот, поставила точку, только потом подняла глаза. В её взгляде не было торжества. Это было хуже. Там было предвкушение, спрятанное под дисциплиной.

Им досталась доска у окна. Сумирэ разложила материалы: палитры с цветоведения, несколько образцов ткани, карандаши, листы для набросков. Софи принесла вырезки из журналов, которые, как оказалось, уже успела собрать утром: мокрый асфальт, ветви сакуры на фоне стеклянного здания, рука в перчатке на поручне метро, тонкая цепочка на ключицах модели, широкий рукав в движении, свет на складках брюк.

— Ты подготовилась? — спросила Сумирэ.

— Я плохо спала.

— И собирала референсы?

— Это лучше, чем лежать и думать.

— О чём?

Софи посмотрела на неё, и ответ стал ненужным.

Они работали долго. Сначала спорили о теме: Софи хотела сделать акцент на скрытом желании под повседневной одеждой, Сумирэ на городе, который меняет человека незаметно, через маршруты, погоду и повторяющиеся жесты. Потом нашли общую формулировку: «Одежда как след, который весна оставляет на строгом силуэте». Сумирэ предложила архитектурный крой, длинные линии, брюки, пиджаки, плащи. Софи добавила полупрозрачные слои, кружево, цветочные детали, маленькие элементы, которые заметны только вблизи: внутренняя отделка рукавов, вышивка под воротником, тонкая лента на спине, которая появляется лишь при движении.

Когда они наклонялись над одним листом, волосы Софи почти касались руки Сумирэ. Её духи смешивались с запахом бумаги и графита, становясь гуще, слаще. Сумирэ старалась держать расстояние, но проект требовал близости: передать карандаш, поправить образец ткани, провести линию, показать, где нарушен баланс композиции. Каждый такой жест был маленьким испытанием, особенно после разговора в обед. Один раз, когда они одновременно потянулись к одному лекалу, их плечи соприкоснулись — и по телу Сумирэ пробежала короткая, но отчётливая дрожь, которую она понадеялась списать на сквозняк.

— Здесь слишком мягко, — сказала Сумирэ, указывая на эскиз Софи.

— А у тебя слишком жёстко.

— Это пиджак. Он должен держать форму.

— Он может держать форму и всё равно хотеть, чтобы его расстегнули.

Софи подняла глаза от эскиза, и Сумирэ увидела, как кончик её языка снова появляется — медленно, почти застенчиво — и скользит по нижней губе, увлажняя её. Затем зубы легонько прикусили эту влажную плоть, задержались на секунду, и губа, освободившись, стала ещё более алой и пухлой. Взгляд Софи из-под ресниц был прямым и вызывающим, хотя лицо сохраняло выражение прилежной студентки.

Карандаш в руке Сумирэ замер. Она почувствовала, как внизу живота что-то болезненно и сладко сжалось, горячая пульсация отозвалась во всём теле. Пришлось сделать вдох чуть глубже, чтобы голос не дрогнул.

— Ты обещала без театра, — удалось произнести ей, хотя горло пересохло.

— Это профессиональный комментарий.

— Ложь.

— Почти.

Сумирэ должна была раздражаться. И раздражалась. Но вместе с этим в груди поднималось нечто горячее, опасно живое. Софи умела превращать обычную ткань в намёк, шов — в касание, проектное задание — в разговор о том, что нельзя произносить в аудитории. И чем сильнее Сумирэ пыталась вернуть всё в рамки учёбы, тем заметнее становилось, что рамки уже дрожат.

К концу семинара их доска выглядела лучше большинства. На ней были городские фотографии, розово-зелёные пятна сакуры, винный и изумрудный акценты, молочная ткань, чёрное кружево, эскизы трёх силуэтов. Такахаси остановилась у их работы дольше, чем у остальных.

— Хорошо, — сказала она. — Есть напряжение между дисциплиной и распусканием формы. Не уходите в декоративность, Воскресенская. Не душите воздух контролем, Лоуренс. Вам придётся научиться доверять чужой руке.

Софи почти незаметно улыбнулась.

Сумирэ сделала вид, что не услышала в этой фразе ничего лишнего.

После занятий Мика ушла на встречу клуба иллюстрации, Рэн отправился в библиотеку, Юна с Аой обсуждали покупку ткани в Ниппори. Сумирэ собиралась идти домой, когда Софи догнала её у лестницы. Солнце уже начало клониться к вечеру, но день оставался ярким, тёплым. Сквозь окна корпуса падали длинные светлые полосы, и в них плавали пылинки.

— Можно пройти с тобой до ворот? — спросила Софи.

Сумирэ посмотрела на неё.

— До ворот.

— Да.

Они вышли из корпуса вместе. Кампус к вечеру становился мягче: шум спускался ниже, голоса звучали ленивее, студенты задерживались у деревьев, не желая сразу расходиться. Воздух всё ещё был солнечным, но в нём появилась прохлада, тонкая и прозрачная. Ветер трогал волосы Софи, вытаскивая из высокой причёски бордовые пряди. Сумирэ заметила, что одна шпилька съехала ниже.

— У тебя украшение почти выпало, — сказала она.

Софи остановилась.

— Где?

Сумирэ могла просто показать. Вместо этого сама потянулась к её волосам. Пальцы коснулись бордовой пряди, потом маленькой серебристой шпильки с жемчужиной. Волосы Софи оказались мягче, чем она ожидала, прохладные снаружи и тёплые ближе к шее. Софи замерла. Совсем. Даже дыхание стало тише.

Сумирэ поправила шпильку и убрала руку.

— Теперь нормально.

Софи смотрела на неё снизу вверх. На лице не было улыбки. Только румянец, лёгкий и неожиданный, проступивший под нежным макияжем. Её губы были приоткрыты, и кончик языка на мгновение снова показался, коснувшись верхней губы — но теперь это выглядело не соблазнением, а почти бессознательной реакцией на прикосновение. Сумирэ задержала взгляд на этом влажном блеске, чувствуя, как собственное дыхание становится поверхностным.

— Спасибо, — сказала Софи.

Сумирэ вдруг поняла, что впервые застала Софи не в роли соблазнительницы, не в роли фарфоровой куклы, не в роли художницы, которая знает, куда направить взгляд, а просто девушкой, которой поправили волосы и которая на секунду растерялась. Эта секунда была почти нежной. И от неё стало опаснее, чем от всех вчерашних фраз.

У ворот они остановились. Дальше Сумирэ шла пешком, Софи — к станции метро. Люди проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, город жил своим ранним вечером. Между ними оставался небольшой просвет, полный всего несказанного.

— Я не буду рисовать тебя сегодня, — сказала Софи.

— Почему?

— Ты сказала «не сегодня».

Сумирэ кивнула.

— Я имела в виду не совсем это.

Софи подняла брови.

— Тогда что?

Сумирэ смотрела на лепестки у края дорожки. Ей хотелось подобрать точную формулировку, такую же чистую, как линия на эскизе, но чувства не были линиями. Они расплывались, темнели по краям, смешивались с другими оттенками.

— Если ты захочешь рисовать меня, — сказала она медленно, — сначала спроси. Не намёком. Не игрой. Спроси нормально.

Софи молчала несколько секунд. Потом кивнула.

— Хорошо.

— И я могу сказать нет.

— Знаю.

— И если скажу да, это не значит, что можно всё.

— Я знаю, Сумирэ.

Её имя прозвучало мягко, но без прежнего намеренного нажима. От этого оно стало почти бережным.

Сумирэ сделала шаг к улице, но остановилась.

— И ещё.

— Да?

— Я посмотрю блокнот дома.

Софи чуть раскрыла губы, будто хотела ответить сразу, но не смогла. В её глазах вспыхнуло слишком много всего: радость, стыд, предвкушение, страх, нежность, та самая искра, только теперь она не казалась хищной. Скорее живой.

— Напишешь мне? — спросила она.

— Может быть.

— Это снова не «нет».

— Ты слишком хорошо запоминаешь.

— Только важное.

Сумирэ не ответила. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя взгляд Софи между лопатками почти так же ясно, как вчера — пальцы на запястье. Но сегодня это не было только вторжением. Сегодня в этом взгляде появилось ожидание разрешения, и от этого всё стало сложнее.

Дома квартира встретила её вечерним светом. Солнце заливало гостиную золотом, отражалось в стеклянном столе, ложилось на белую стену рядом с книжными полками. Сумирэ сняла туфли, поставила сумку на кресло и некоторое время просто стояла посреди комнаты, слушая тишину. Потом достала серый блокнот.

Она села у окна, где свет был мягче, и открыла первую страницу. Вчера эти рисунки ударили в неё внезапно. Сегодня она смотрела иначе. Медленнее. Внимательнее. Страницы всё ещё смущали, иногда почти болезненно, но теперь под смущением проступало понимание: Софи рисовала не только тело. Она рисовала контроль, который хотелось нарушить. Осанку, которая просила испытания. Холодность, под которой угадывалось тепло. Некоторые линии были слишком смелыми, да. Некоторые — почти бесстыдными. Но в них не было насмешки. Не было желания унизить. Было желание увидеть.

И пока Сумирэ перелистывала страницы, перед её внутренним взором всплывали сегодняшние образы: как Софи облизывала губы в аудитории, оставляя влажный след, как прикусывала нижнюю губу у фонтана, нервно и трогательно, как снова проделывала это за проектным столом, глядя исподлобья, и как её язык скользнул по губам после прикосновения к волосам. Каждое воспоминание отдавалось теплом внизу живота, заставляло сердце биться чаще. Сумирэ вдруг осознала, что ей это нравится — нравится, когда Софи так смотрит, нравится этот влажный блеск на её губах, нравится чувствовать себя желанной настолько откровенно. Она сжала бёдра, пытаясь унять разгорающееся возбуждение, но это лишь усилило ощущение тяжести и пульсации. Щёки горели. Она призналась себе: да, это возбуждает. И от этой мысли стыд смешался с острым, почти болезненным предвкушением.

Сумирэ закрыла блокнот на середине. Сердце билось быстрее, но уже не от шока. Она взяла телефон, открыла новый чат с Софи, который появился у неё после группового распределения, и несколько минут смотрела на пустое поле сообщения.

Потом написала:

«Я посмотрела.»

Ответ пришёл почти сразу.

«И?»

Сумирэ провела пальцем по краю блокнота.

«Ты рисуешь слишком красиво для человека, которого хочется отругать.»

Три точки появились, исчезли, появились снова.

«Это значит, ты меня всё-таки отругаешь?»

Сумирэ почти улыбнулась.

«В другой раз.»

«А после?»

Она долго смотрела на этот вопрос. За окном вечерний Токио темнел мягко, без спешки. Где-то далеко зажигались вывески, в окнах соседних домов появлялись тёплые квадраты света. Внизу по улице прошла пара студенток, и одна смеялась, запрокинув голову к небу.

Сумирэ напечатала:

«После — посмотрим.»

На этот раз Софи ответила не сразу. Прошло почти две минуты, прежде чем на экране появилось короткое:

«Я буду ждать.»

Сумирэ положила телефон рядом с блокнотом и откинулась на спинку кресла. В комнате пахло вечерним воздухом, зелёным чаем и тканью её сегодняшней блузы. Она коснулась золотой цепочки у горла и впервые за день не одёрнула себя.

В пятнадцати минутах метро оттуда Софи сидела на полу у низкого столика, всё ещё в своём лиловом кружеве, с распущенными наполовину волосами. Перед ней лежал чистый лист. Карандаш был в руке, но она не рисовала. Сумирэ сказала — спрашивать. Сумирэ сказала — не сегодня. И Софи, впервые за долгое время, держала своё желание в пальцах, не позволяя ему стать линией.

Она смотрела на экран телефона, на слова «после — посмотрим», и улыбалась так тихо, что эта улыбка была почти тайной. Её губы всё ещё помнили собственное прикосновение — то, как она облизывала их, прикусывала, провоцируя Сумирэ, и как от этого замирало сердце. Софи медленно провела кончиками пальцев по своим губам, повторяя те движения, и тихо, почти беззвучно, застонала. Желание внутри неё стало почти невыносимым, но теперь у него появилась надежда.

За окном солнечный день окончательно переходил в вечер. Город становился розово-золотым, потом сиреневым, потом глубоким и тёплым, полным огней. Где-то далеко шумело метро, неслись машины, ветер шевелил последние лепестки сакуры, но Софи слышала только собственное сердце.