Моя Одногруппница — Кажется, Извращенка?

Сумирэ проснулась раньше будильника — в тот странный час, когда утренний свет ещё не решил, будет ли он золотым или серым, а воздух в спальне кажется стерильным и новым, будто его только что соткали из тишины.

Сквозь неплотно задёрнутые шторы просачивалась бледная полоса, рассекавшая пол спальни надвое. За окном едва слышно дышало утро. Сумирэ несколько секунд лежала неподвижно, позволяя телу привыкнуть к бодрствованию: простыня под спиной была прохладной и гладкой, подушка хранила слабый, почти исчезнувший запах её духов с прошлой ночи, а в вентиляции тихо гудел воздух. Где-то за стеной приглушённо шумела вода, и этот звук был уютным, как далёкий дождь. На улице пересвистывались первые птицы, и их голоса казались частью того же сна, из которого она только что вынырнула.

Квартира молчала вместе с ней.

Просторная, ещё не до конца обжитая, она пахла чистым постельным бельём, древесиной встроенных шкафов и едва уловимым шлейфом её собственных духов — холодных, с нотами ириса и белого мускуса. Родители выбрали это место тщательно: тихий район, новый дом, большие окна, выходящие на запад. Вечернее солнце здесь заливало гостиную расплавленным золотом, а по утрам комнаты оставались в мягкой полутени, и в этом была своя особая нежность.

Сумирэ села на кровати. Босые ступни коснулись тёплого деревянного пола — гладкого, чуть более тёплого, чем простыня. Она потянулась, чувствуя, как мышцы спины отзываются на движение приятной, почти сладкой болью, как расходятся позвонки, как ткань пижамы — мягкий хлопок, пахнущий кондиционером, — скользит по плечам. На секунду она позволила себе ни о чём не думать.

Не получилось.

Перед глазами всплыл вчерашний день: лепесток сакуры между чужими пальцами, серебряное кольцо с бриллиантом, мягкая улыбка, которая казалась невинной и не казалась одновременно. Вспомнился тихий голос, произносящий её имя с лёгкой паузой посередине, будто Софи пробовала каждый слог на вкус. Вспомнился взгляд — карий, тёплый, слишком внимательный, задержавшийся на цепочке у горла дольше, чем позволяли приличия.

Сумирэ тряхнула головой и встала.

Первый учебный день — это всегда стресс. Адреналин путает мысли, заставляет придавать значение случайностям. Сегодня всё будет иначе: начнётся нормальная учёба, а вместе с ней вернётся привычная ясность.

Она прошла в ванную, умылась холодной водой — та обожгла скулы и шею, стекая каплями за ворот пижамы, — почистила зубы и несколько минут стояла перед зеркалом, наблюдая, как вода собирается на подбородке и срывается вниз. Отражение смотрело на неё спокойно, почти строго. Никакой вчерашней растерянности. Никакого смущения из-за девичьего взгляда, который задержался там, где не должен был.

— Вот так, — сказала Сумирэ вслух и сама не поняла, зачем.

Завтрак был тихим и коротким: чашка зелёного чая, тост с тонким слоем сливочного масла, несколько ягод клубники — холодных, с кислинкой, пахнущих летом. Сумирэ ела стоя у кухонного островка, просматривая на телефоне расписание.

Сегодня их ждали история моды, основы композиции, академический рисунок и первое занятие в швейной мастерской. Плотный день, требующий сосредоточенности.

Хорошо.

Сосредоточенность ей подходила.

Она допила чай, сполоснула чашку и направилась в гардеробную — своё самое любимое место в квартире. Здесь, среди аккуратно развешенных рубашек, пиджаков, брюк и платьев, всё пахло тканью, деревом и едва уловимым шлейфом её духов. Каждая вещь висела ровно, на одинаковом расстоянии от соседней. Порядок успокаивал.

Сегодня ей требовалось заявление спокойной силы.

Она выбрала рубашку цвета бургунди. Ткань была мягкой, с сатиновым блеском, тяжёлой в движении и прохладной на ощупь. Сумирэ провела пальцами по рукаву — атласная гладкость отозвалась почти тактильным удовольствием. Она надела рубашку, чувствуя, как прохладный шёлк скользит по плечам и спине, застегнула её не до конца, оставив верхние пуговицы расстёгнутыми. У шеи легла тонкая цепочка из белого золота — холодная, изящная, подчёркивающая выемку между ключицами.

Светлые широкие брюки с высокой посадкой обняли талию плотно, но не туго. Чёрный ремень с серебряной пряжкой подчеркнул изгиб, сделав силуэт строже. Пиджак свободного кроя, тяжёлый в плечах, лёг поверх рубашки, добавляя образу архитектурной строгости. На запястье — часы, в ушах — небольшие серьги из белого золота. Туфли на каблуке.

Макияж — сдержанный: тонкая стрелка, естественный румянец, помада оттенка розового дерева. Сумирэ провела кисточкой по губам, чувствуя, как воск ложится ровным, гладким слоем.

Она отошла от зеркала.

В отражении стояла высокая девушка с ровной спиной, глубоким винным оттенком у лица и взглядом, в котором не было места случайным волнениям.

Почти убедительно.

У порога она задержалась. Посмотрела на свои туфли, на ровный ряд обуви у стены, на идеально сложенный зонт в подставке. Всё было на своих местах. Всё было под контролем.

Она выдохнула и закрыла за собой дверь.

Утро встретило её влажной прохладой. Ночью прошёл короткий дождь, и теперь асфальт блестел, отражая небо, ещё затянутое тонкой пеленой облаков. Воздух пах озоном, мокрой листвой, свежемолотым кофе из открытой двери кофейни и едва уловимой сладостью цветущих деревьев. Сакура продолжала цвести, но уже не так буйно, как вчера: кое-где ветви начали обнажаться, и лепестки лежали на тротуарах плотным розовым ковром, прилипая к подошвам.

Сумирэ шла сквозь город, и каблуки отбивали ровный ритм по влажному тротуару. Ей нравилось это ощущение — быть частью Токио и одновременно оставаться чуть в стороне, наблюдать, не растворяясь.

У ворот кампуса она замедлила шаг.

Сегодня здесь было спокойнее, чем вчера. Студенты двигались не толпами, а отдельными ручейками. Кто-то уже обзавёлся привычкой держать стаканчик кофе в левой руке и папку с эскизами в правой. Из коридора, ведущего к мастерским, доносился стрекот швейных машин.

— Сумирэ!

К ней спешила Мика, размахивая огромным тубусом. Сегодня она была в жёлтом свитере и с новым шарфом — ярким, в разноцветную полоску.

— Доброе утро! — выпалила Мика, запыхавшись. — Ты выглядишь сногсшибательно. Это бургунди? Очень дорого смотрится. Я проспала! Поставила три будильника и все три проспала. Пришлось бежать до станции, а потом ещё и поезд задержали. Но я успела! Даже макияж сделала в вагоне. Рука дрожала, но вроде ничего.

— Доброе утро, — ответила Сумирэ с лёгкой улыбкой. — Всё нормально с макияжем.

— Правда? — Мика просияла. — Пошли скорее, у нас история моды!

Они направились к лестнице. Аудитория двести пять оказалась просторным залом с рядами кресел, спускающихся к кафедре амфитеатром. Стены украшали постеры с изображениями исторических костюмов. У окна стоял манекен в реплике корсетного платья, и его затянутая талия выглядела почти жестоко на фоне мягкого утреннего света.

Сумирэ выбрала место ближе к середине ряда. Мика села рядом и сразу начала раскладывать свои многочисленные ручки. Сумирэ отмечала лица: Накамура Рэн в тёмно-синем свитере, Ким Юна с ярко-розовым чехлом для планшета, тихая Аой Ватанабэ.

А потом в дверях появилась Софи.

И всё снова изменилось.

Сегодня она выглядела иначе. Не фарфоровой куколкой в тёмном берете, а чем-то более нежным, почти сказочным. На ней было короткое чёрное платье с аккуратной линией талии, поверх — светлая мягкая кофточка с чёрным бантом, завязанным у груди. Ткань кофточки казалась пушистой, почти облачной, и на фоне чёрного платья делала образ одновременно трогательным и слишком продуманным. Ботфорты на низком каблуке добавляли уверенности, но не лишали её хрупкости.

Через плечо висела маленькая дизайнерская сумка с серебряной фурнитурой. На запястье блестел тонкий серебряный браслет, в ушах — изящные серьги, у горла — жемчужные бусы, белые и прохладные, словно капли света.

Но сильнее всего изменилась причёска.

Вишнёво-бордовые волосы были уложены в сложную композицию: две мягкие боковые пряди собраны низко и украшены маленькими жемчужинами и светлыми цветами, часть локонов спускалась свободно, одна тонкая косичка падала ниже плеча. Причёска выглядела романтично, почти девически, но в сочетании с её взглядом становилась не просто милой. Она казалась маской, выбранной с особым вкусом.

— Ничего себе, — прошептала Мика. — Она выглядит как принцесса из аниме про старую Европу.

Сумирэ ничего не ответила.

Софи прошла по проходу. Каблуки ботфортов звучали мягко, но отчётливо. Она двигалась плавно, почти плыла, и несколько голов повернулись в её сторону. Та же реакция, что и вчера: улыбки, приглушённые комментарии, восхищённые взгляды.

Софи заметила их. Подошла.

— Доброе утро, — произнесла она своим мягким голосом. — Здесь свободно?

Она указала на кресло рядом с Сумирэ.

— Да, конечно, — ответила Сумирэ раньше, чем Мика успела что-то сказать.

Софи улыбнулась и села. От неё пахло сладковатой пудрой, холодным цветком и чем-то ещё, едва уловимым — запахом, который хотелось вдыхать глубже, чтобы разгадать.

— Ты сегодня выглядишь по-другому, — заметила Мика.

— Решила попробовать более нежный образ, — ответила Софи, поправляя жемчужные бусы. Кончики её пальцев скользнули по гладким бусинам, и в этом движении было что-то завораживающе-женственное.

— Тебе очень идёт. Правда, Сумирэ?

— Идёт, — подтвердила Сумирэ.

Софи повернулась к ней.

Её взгляд скользнул мимо ткани, мимо кроя, мимо всего, что можно было бы оправдать профессиональным интересом. Он сразу нашёл расстёгнутый ворот рубашки, тонкую цепочку у горла, открытую полоску кожи между ключицами — там, где утром Сумирэ чувствовала прохладу воздуха.

Задержался.

Непозволительно долго. Так смотрят не на одежду. Так смотрят на то, что хочется увидеть ближе — без пуговиц, без ткани, без вежливого расстояния.

— А ты всегда выбираешь винные оттенки? — спросила Софи, и её голос прозвучал ниже обычного, почти интимно.

— Не всегда.

— Значит, сегодня особый день?

— Обычный учебный день.

— Тогда тем более интересно.

Сумирэ посмотрела на неё внимательнее. Софи улыбалась всё так же невинно, но в глубине её глаз плясала та самая искра — тёплая, озорная, слишком живая для человека, который просто делает комплимент.

Прежде чем Сумирэ успела ответить, в аудиторию вошёл преподаватель.

Профессор Накамура оказался пожилым мужчиной с седыми волосами, собранными в низкий хвост, и в очках-половинках. Он говорил ровно, но в его голосе чувствовалась страсть. Он показывал слайды: античные драпировки, средневековые силуэты, ренессансные корсеты, версальские фижмы. Каждую эпоху он связывал с её социальными нормами, представлениями о женственности и мужественности.

— Обратите внимание, — сказал он, останавливаясь на слайде с портретом дамы в турнюре, — как меняется линия спины. Женская фигура становится похожа на наклонённый вперёд стебель. Это эстетика, но это также и ограничение движения. Турнюр делал женщину прекрасной и беспомощной одновременно.

Софи рядом что-то чертила в блокноте. Сумирэ бросила взгляд — и заметила быстрый набросок того самого силуэта, а рядом современную интерпретацию: женщина в брючном костюме с гипертрофированной линией плеч.

Софи поймала её взгляд. Улыбнулась краешком губ.

— Интересно же, — прошептала она.

— Да, — согласилась Сумирэ, чувствуя, как чужой шёпот пробегает по коже, словно тёплое дуновение.

После лекции, когда студенты потянулись к выходу, Софи задержалась. Она аккуратно закрыла блокнот, убрала его в учебную папку и повернулась к Сумирэ.

— Ты идёшь на композицию?

— Да.

— Можно с тобой?

Сумирэ помедлила секунду. Что-то в этой просьбе было неуловимо неправильным — не сама просьба, а то, как она была произнесена. Слишком мягко. Слишком лично. Будто вопрос касался не маршрута между аудиториями, а права идти рядом.

— Конечно, — сказала она.

Мика, шедшая чуть впереди, обернулась и подмигнула.

Основы композиции проходили в светлой аудитории на втором этаже с огромными окнами от пола до потолка. Преподаватель, молодая женщина с короткой стрижкой и в очках в толстой чёрной оправе, представилась как Куросаки Мио. Первое задание было простым: расположить на листе пять геометрических фигур так, чтобы создать ощущение движения. Сумирэ работала сосредоточенно, вычерчивая треугольники, которые складывались в направленный вверх клин.

Софи сидела через два стола. Сумирэ видела её краем глаза: она наклонилась над листом, вишнёвые локоны упали вперёд, жемчужные украшения в волосах ловили свет. Она работала быстро, но не суетливо — в её движениях была та же плавность, что и в походке.

Сумирэ заставила себя отвернуться.

В обеденный перерыв кафетерий снова был переполнен. Сегодня к привычным запахам кофе и выпечки добавился аромат карри. Сумирэ взяла рис с курицей и зелёный чай. Мика — удон и десерт. Софи, которая присоединилась к ним так естественно, словно они уже давно ходили втроём, выбрала онигири с лососем и маленькую бутылочку холодного чая.

Они нашли столик в углу, у окна. За стеклом ветер шевелил сакуру.

— Ну как вам первый настоящий учебный день? — спросила Мика, энергично размешивая палочками удон.

— Интересно, — ответила Софи. — Профессор Накамура очень… колоритный.

— Он меня пугает, — призналась Мика. — Но в хорошем смысле.

— А ты что думаешь? — Софи повернулась к Сумирэ.

— Думаю, здесь будет сложнее, чем я ожидала.

— Сложнее — это хорошо, — заметила Софи. — Значит, будет чему учиться.

Сумирэ поймала себя на том, что смотрит на Софи дольше, чем нужно. На то, как она держит онигири — аккуратно, почти деликатно, как её губы касаются края бутылочки с чаем, оставляя на стекле едва заметный след, как она поправляет локон, заправляя его за ухо, и как при этом движении жемчужная серёжка касается шеи — там, где под кожей бьётся пульс.

Сумирэ отвела взгляд.

— Ты ведь идёшь пешком до дома? — спросила Софи. — Утром, наверное, приятно гулять в такую погоду.

— Да. Я люблю ходить пешком.

— Я бы хотела как-нибудь прогуляться с тобой. Если ты не против.

Мика замерла с палочками у рта.

Сумирэ выдержала паузу.

— Посмотрим, — сказала она.

— Это не «нет», — заметила Софи, улыбаясь.

— Это «посмотрим».

— Я запомню.

После обеда они отправились на академический рисунок. Студия располагалась на первом этаже, с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Воздух здесь пах углём, бумагой и скипидаром — запах, который Сумирэ любила с детства. Посередине на возвышении стоял помост с гипсовыми фигурами. Сегодня рисовали голову Аполлона — классический слепок с чёткими чертами лица и драматическими кудрями. Свет падал из верхнего левого окна, создавая резкие тени.

Сумирэ установила мольберт и прикрепила лист плотной бумаги. Уголь она выбрала мягкий — он давал глубокий чёрный цвет и легко размазывался пальцем для создания полутонов. Первое прикосновение угля к бумаге было почти музыкальным — лёгкий шорох, за которым следовала точная линия.

Софи сидела справа, чуть впереди. Сумирэ видела её профиль и край мольберта. Софи работала иначе, чем остальные: её движения были более плавными, более чувственными. Она не просто чертила — она будто гладила бумагу углём, и линия выходила живой, дышащей. Её пальцы, испачканные серым, двигались так, словно касались не шершавой поверхности, а кожи.

— Неплохо, — сказал господин Сато, останавливаясь у её мольберта. — Вы чувствуете форму. Но не увлекайтесь красивостью линий. Правда важнее красоты.

— Я постараюсь, — тихо ответила Софи, но после его ухода не изменила манеру. Она продолжала рисовать так же — мягко, почти лаская бумагу.

Занятие длилось два часа. У Сумирэ затекла шея, а пальцы стали серыми от угольной пыли. Она отступила от мольберта, оценивая работу. Голова Аполлона получилась строгой, с чёткими тенями и хорошим объёмом.

— Перерыв пятнадцать минут, — объявил господин Сато. — Потом продолжаем наброски с натуры.

Сумирэ взяла тряпку, чтобы вытереть руки, и подошла к окну.

— Можно посмотреть?

Голос Софи раздался неожиданно близко — на расстоянии дыхания. Сумирэ обернулась.

— Да.

— Хорошая тень под скулой, — сказала Софи. — И шея. Шея особенно живая. Почти настоящая. Будто ты касалась её пальцами, а не углём.

— Спасибо.

— А плечи… плечи немного скованные. Но это Аполлон, ему можно быть скованным. Он же бог.

Сумирэ невольно усмехнулась.

— Ты хочешь сказать, что у меня скованные плечи?

— Я хочу сказать, что ты рисуешь плечи так, будто сама держишь спину слишком прямо, — ответила Софи, и в её голосе была та самая интонация — нежная, но с крошечным шипом.

— Покажешь свой рисунок? — спросила Сумирэ.

Софи помедлила, потом пожала плечами и подошла к своему мольберту.

Рисунок был другим.

Голова Аполлона на бумаге Софи выглядела не как гипсовый слепок, а как живое лицо. В нём было что-то слишком мягкое для античной строгости: тени ложились нежнее, линия губ казалась чуть выразительнее, а изгиб шеи напоминал не холодный мрамор, а кожу, которую художница будто помнила на ощупь. Это был не Аполлон. Это был кто-то другой, спрятанный в классических чертах.

— Ты изменила пропорции, — заметила Сумирэ.

— Чуть-чуть.

— Зачем?

Софи не ответила сразу. Она смотрела на свой рисунок, и её лицо стало задумчивым.

— Иногда то, что мы видим, отличается от того, что мы хотим видеть, — сказала она наконец. — Я рисую не только глазами. Я рисую… руками. Или, может быть, воображением.

Сумирэ перевела взгляд с рисунка на Софи. Та стояла совсем близко — их плечи почти соприкасались. Запах пудры и холодных цветов стал сильнее.

— Господин Сато сказал, что правда важнее красоты, — напомнила Сумирэ.

— А я считаю, что красота и есть правда. Самая честная из всех. — Голос Софи прозвучал тихо и уверенно. — Особенно когда она неприлична.

Последнее слово она произнесла почти беззвучно, одними губами, но Сумирэ услышала его — или почувствовала.

После перерыва господин Сато объявил быстрые наброски с натуры. Пятиминутные зарисовки: студенты садятся на помост по очереди, остальные рисуют. Сумирэ работала быстро, ловя пропорции, наклон головы, изгиб спины. Наброски получались неровными, но в них была энергия.

— Воскресенская, — вызвал преподаватель. — Теперь вы.

Софи поднялась. Прошла к помосту. Села на стул — не так, как другие. Спина чуть выгнута, голова слегка повёрнута в сторону, одна рука на колене, другая свободно опущена вдоль тела. Свет из окна падал на её вишнёвые волосы, зажигая в них искры. Жемчужные украшения мерцали. Ткань кофточки мягко обрисовывала грудь, а чёрное платье туго обтягивало бёдра.

Сумирэ поймала себя на том, что смотрит. Не как художник — как зритель.

— Начали, — скомандовал преподаватель.

Она опустила уголь на бумагу. Линия пошла неуверенно — впервые за день. Сумирэ нахмурилась, стёрла, начала снова. Софи сидела неподвижно. Только её глаза двигались — медленно, едва заметно, — и в какой-то момент они остановились на Сумирэ. Взгляд был спокойным, но глубоким, с той самой искрой, и Сумирэ почувствовала, как уголь в её пальцах дрогнул.

Она заставила себя опустить глаза на рисунок.

Набросок получался странным. Сумирэ поймала линию плеча, изгиб талии, падение волос, складку платья на колене. Но лицо не стала прорисовывать. Оставила лишь намёк: тень под скулой, контур губ, пустоту на месте глаз.

Пять минут прошли быстрее, чем обычно.

Софи поднялась со стула. Проходя мимо мольберта Сумирэ, она чуть замедлила шаг. Бросила взгляд на набросок. И, ничего не сказав, улыбнулась — той самой улыбкой, которую Сумирэ уже начинала узнавать. Улыбкой, за которой пряталось что-то большее.

После занятия Сумирэ вышла из студии одной из последних. Голова гудела, пальцы были серыми от угля, спина ныла. Она направилась в туалетную комнату, чтобы вымыть руки.

В коридоре было пусто. Сумирэ толкнула дверь, подошла к раковине и включила воду. Холодная вода приятно обожгла пальцы. Угольная пыль смывалась медленно, оставляя серые разводы на белом фаянсе. Сумирэ тёрла ладони, глядя на своё отражение. Она выглядела уставшей. И смущённой, хотя не хотела себе в этом признаваться.

Дверь открылась.

В отражении зеркала показались вишнёвые волосы и светлая кофточка. Софи вошла и остановилась у соседней раковины.

— Ты тоже решила помыть руки? — спросила Сумирэ, не оборачиваясь.

— Да. Уголь ужасно въедается в кожу. Но мне нравится это чувство — будто работа остаётся со мной даже после того, как я закончила.

Софи включила воду. Несколько секунд они стояли рядом молча. Потом Софи заговорила:

— Знаешь, я хотела спросить…

— О чём?

— Ты всегда рисуешь без лица?

Сумирэ выключила воду. Взяла бумажное полотенце, вытерла руки, повернулась.

— Что?

— Твой набросок, — пояснила Софи. — Ты не нарисовала мне лицо. Почему?

— Это быстрый набросок. Лицо не всегда обязательно.

— Но у других ты рисовала лица. Я видела.

Софи выключила воду и тоже повернулась.

Теперь они стояли лицом к лицу — Сумирэ выше, Софи ниже, но именно Софи держала эту паузу в руках. Расстояние между ними было небольшим — меньше метра. В зеркале за их спинами отражались две фигуры.

— Я не… — начала Сумирэ и остановилась.

Софи смотрела на неё иначе, чем обычно. В этом взгляде не было мягкой невинности. Было что-то прямое, испытующее, почти требовательное. И одновременно — жадное. Так смотрят на картину, которую хотят запомнить. Или на человека, которого хотят увидеть без всех слоёв.

— Ты не хотела рисовать моё лицо или не смогла? — спросила Софи.

— Я просто не успела. Пять минут — короткий срок.

— Неправда.

Голос Софи прозвучал тихо, но твёрдо. Она сделала маленький шаг вперёд — теперь между ними было расстояние вытянутой руки, и воздух стал плотнее, теплее.

— Ты не успела, потому что слишком много смотрела на меня, а не на бумагу.

Сумирэ открыла рот, чтобы возразить, — и закрыла.

Софи улыбнулась. На этот раз в улыбке не было ни капли невинности. Она была откровенной, как поцелуй.

— Я не осуждаю, — сказала она. — Я тоже смотрела на тебя. На твой ворот. На твою шею. На то, как ты держишь уголь — будто гладишь его, а не сжимаешь.

И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив Сумирэ стоять у раковины с бумажным полотенцем в руке и странным жаром, разливающимся под кожей — от ключиц вниз, к животу.

Швейная мастерская располагалась в отдельном корпусе. Здесь пахло машинным маслом, тканью и паром. Гладильные станции тихо шипели, выпуская облачка горячего воздуха. Ритмичный стрекот машинок создавал особый шум — механический, но странно успокаивающий.

Им выдали первые учебные образцы ткани. Сумирэ села за свободную машину, опустила лапку и начала шить. Ритмичный стук, ровная строчка, послушная ткань — в этом был порядок, предсказуемость, контроль. Строчка ложилась ровно, без перекосов и затяжек.

Софи сидела через два стола позади.

Сумирэ не видела её, но чувствовала спиной — тепло, покалывание, как от приближающейся грозы. Каждые несколько минут её внимание само собой соскальзывало назад.

— Лоуренс, — окликнул её техник. — Хорошая строчка. Продолжайте.

Сумирэ кивнула и заставила себя сосредоточиться.

Около шести вечера занятие закончилось. Студенты начали собираться. Мика ушла в библиотеку за литературой по истории моды, и Сумирэ направилась в раздевалку при мастерской — переобуться. Туфли на каблуке после целого дня на ногах давали о себе знать лёгкой ноющей болью.

Раздевалка была небольшой, с рядами шкафчиков и длинной скамьёй посередине. Пахло тканью, старым деревом и чьими-то духами — жасминовыми, сладкими, почти приторными. Сумирэ открыла свой шкафчик, достала балетки, села на скамью и начала снимать туфли.

На полу рядом с ножкой скамьи что-то лежало.

Блокнот.

Небольшой, в тёмно-серой обложке с тиснением. Сумирэ наклонилась, подняла его, собираясь просто положить на скамью.

Но блокнот раскрылся в её руках.

И Сумирэ замерла.

На странице был рисунок. Высокая девушка, стройная, собранная. Длинные волосы в высоком хвосте. Плечи развёрнуты, спина прямая. Пиджак, брюки, водолазка, цепочка у горла.

Это была она.

Каждая деталь вчерашнего образа прорисована с такой тщательностью, что не оставалось сомнений: художник не просто смотрел на неё. Он изучал. Запоминал. Присваивал через линию и штрих.

Сердце забилось быстрее.

Она перевернула страницу — и дыхание перехватило окончательно.

На следующем листе снова была она. Но уже без привычного строгого силуэта. Без пиджака. Без водолазки. Фигура была передана слишком внимательно, слишком смело, слишком лично — не как учебная анатомия, а как фантазия, которую долго держали в голове, прежде чем перенести на бумагу. Линия груди была прорисована мягко, почти нежно, соски напряжены — художница явно представляла холод или возбуждение. Тень под ключицами легла глубоко, маняще. Талия изгибалась так, будто тело отвечало на чьё-то прикосновение.

Сумирэ резко перевернула страницу.

И снова — она. В другом ракурсе. Сидящая на стуле, одна нога закинута на другую, руки расслабленно лежат на коленях, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая напряжённость — так позируют не для учебного наброска, а для того, кого хотят соблазнить. Линии были мягкими, почти ласкающими. Карандаш задерживался там, где взгляд приличного человека должен был бы отвести глаза.

Сумирэ перелистнула ещё.

Здесь она полулежала, опираясь на локоть, волосы рассыпаны, голова запрокинута так, что открывается горло — длинное, беззащитное, с тонкой цепочкой, за которую так легко потянуть. Бёдра чуть разведены, живот мягко округлён, и ниже — только намёк, штриховка, тень, которая обещала больше, чем показывала, и от этого обещания становилось жарко.

Щёки Сумирэ загорелись. Она почувствовала, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди, как учащается пульс где-то у горла.

Она захлопнула блокнот, но почти сразу снова раскрыла его. Не могла не раскрыть. Пальцы дрожали. В ушах шумело.

Кто это нарисовал? Чей это блокнот?

Она лихорадочно пролистала назад. На первой странице — только дата: «1 апреля». Вчерашнее число.

На нижнем углу одной из зарисовок обнаружилась подпись. Мелкий, аккуратный, почти девичий почерк. Слишком прилежный для таких бесстыдных линий.

«Софи».

Сумирэ застыла.

Мир вокруг исчез: шкафчики, скамья, запах ткани, далёкий шум мастерской. Осталось только это имя, выведенное аккуратно и нежно под рисунком, от которого у неё горело лицо и — она с ужасом и стыдом это осознала — между бёдер тоже.

— Сумирэ?

Она вздрогнула всем телом.

В дверях раздевалки стояла Софи.

Она смотрела на Сумирэ с лёгким удивлением, склонив голову к плечу. Потом её взгляд упал на блокнот в руках Сумирэ. И удивление исчезло. Его сменило что-то другое — медленное понимание. Уголки губ дрогнули.

Она не испугалась. Не бросилась оправдываться. Не попыталась выхватить блокнот.

Вместо этого Софи просто стояла и смотрела — и в её карих глазах разгоралась та самая искра. Тёплая. Озорная. Опасная.

— Ты это… — голос Сумирэ прозвучал глухо и сорвался. — Это ты рисовала?

Софи закрыла дверь раздевалки. Щелчок замка прозвучал неестественно громко. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой — только шум воды в трубах где-то за стеной да их дыхание.

— Да, — ответила она спокойно. — Я.

— Ты рисовала меня… такой?

Софи сделала шаг вперёд.

— Да.

— Почему?

Она остановилась в шаге от неё. Совсем близко. Сумирэ чувствовала запах её духов — теперь не холодный и цветочный, а тёплый, пряный, возбуждающий. Видела крошечную родинку у виска и отдельные ресницы. Чувствовала тепло, исходящее от её тела — такого маленького и такого опасного.

— Потому что я не могу не рисовать то, что считаю красивым, — ответила Софи тихо. — А ты, Сумирэ Лоуренс, самое красивое, что я видела за очень долгое время.

У Сумирэ пересохло во рту.

Она стояла, прижимая к груди блокнот с собственными непристойными изображениями, и смотрела в глаза девушке, которая их создала. Девушке, о которой весь курс говорил: «такая нежная, такая милая». Девушке, которая сейчас смотрела на неё взглядом, в котором невинности было не больше, чем в огне.

— Но ты… — начала Сумирэ. — Ты девушка.

Софи улыбнулась. Медленно, мягко, но в этой мягкости было что-то почти жестокое — жестокость правды, которая больше не нуждается в притворстве.

— Я знаю, — сказала она. — А ты?

Сумирэ не ответила.

Софи протянула руку и очень осторожно, почти невесомо, коснулась кончиками пальцев её запястья. Того самого, на котором блестели часы. Прикосновение было лёгким, но Сумирэ почувствовала его всем телом. Оно прошло сквозь неё электрическим импульсом — от запястья вверх, к плечу, к шее, к позвоночнику, и ниже, туда, где уже разгорался стыдный, запретный жар.

— Не бойся, — прошептала Софи. — Это всего лишь рисунки. Всего лишь линии на бумаге.

— Это не просто линии, — ответила Сумирэ, и собственный голос показался ей чужим, слишком низким, слишком хриплым.

— Да, — согласилась Софи, и её улыбка стала шире, откровеннее. — Не просто. Но ты ведь уже знала, правда? Ты почувствовала это вчера. Когда я смотрела на тебя. Когда сняла лепесток с твоего плеча. Когда говорила, что спина на том платье особенно хороша. Ты знала — и всё равно позволила мне сесть рядом сегодня. Ты знала — и всё равно смотрела на меня, пока я позировала. Ты знала — и поэтому не нарисовала мне лицо. Потому что боялась, что я увижу в твоём рисунке то же, что ты увидела в моём.

Сумирэ молчала. Возразить было нечего.

Она действительно знала. Или подозревала. Или не хотела признаваться себе в том, что эти подозрения не вызывали у неё желания отстраниться. Напротив. Они вызывали любопытство. Опасное, острое, щекочущее где-то глубоко внутри.

— Я не… — снова начала она.

— Ты не обязана ничего говорить, — мягко перебила Софи. — Я просто хотела, чтобы ты знала. Чтобы ты понимала, как я на тебя смотрю. И что я вижу.

Она отпустила её запястье. Но перед тем как отступить, провела пальцами чуть выше — по внутренней стороне предплечья, туда, где под тонкой кожей бился пульс. Быстро. Неровно. Выдавая всё, что Сумирэ пыталась скрыть.

— Блокнот можешь оставить себе, — добавила Софи, направляясь к двери. — Там ещё несколько страниц. Я не против. Может быть, тебе даже понравится. Может быть, ты захочешь увидеть больше. Может быть, тебе захочется позировать для меня по-настоящему.

Щёлкнул замок. Дверь открылась. Софи обернулась на пороге и посмотрела на Сумирэ — всё тем же глубоким, почти голодным взглядом.

— До завтра, Сумирэ.

Дверь закрылась.

Сумирэ осталась в раздевалке одна. В руках — блокнот с неприличными иллюстрациями. В груди — сердце, колотящееся где-то у горла. Она медленно опустилась на скамью. Открыла блокнот. Перевернула ещё одну страницу.

И снова — она. В другом ракурсе. В другой позе. Но всегда — такая, какой никогда не позволяла видеть себя случайным людям. Без строгой одежды, без выверенного силуэта, без холодного спокойствия, за которым обычно пряталась.

Сумирэ закрыла глаза.

Перед внутренним взором стояло лицо Софи. Её карие глаза. Её пухлые губы. Её пальцы, касавшиеся запястья. Её голос, произносивший: «А ты?»

Сумирэ выдохнула.

Она не знала. Она действительно не знала — ни про Софи, ни про себя, ни про то, почему мысль о чужом жадном внимании заставляла сердце колотиться быстрее, а не замедлять шаг. Не знала, почему эти рисунки не вызывали отвращения — вызывали жар. Не знала, почему ей хотелось не выбросить блокнот, а спрятать его поглубже в сумку и рассмотреть ещё раз, дома, в одиночестве.

Но, кажется, теперь ей предстояло это выяснить.

Она убрала блокнот в сумку. Застегнула молнию — аккуратно, как делала всё в жизни. Поправила волосы. Встала и, не оглядываясь, направилась к выходу.

Вечерний Токио встретил её мягким золотом заката. Солнце опускалось за небоскрёбы, и его лучи окрашивали город в оттенки розового, персикового и бледно-сиреневого. Сакура почти облетела — ветви стояли полуголые, лепестки ковром устилали тротуары, и ветер гонял их маленькими розовыми вихрями.

Сумирэ шла домой медленнее обычного.

Каблуки отбивали ровный ритм по влажному тротуару. В сумке, рядом с её собственными конспектами, лежал серый блокнот Софи — тяжёлый не весом, а тем, что теперь невозможно было развидеть.

Хуже всего было не то, что Софи смотрела на неё так.

Хуже всего было то, что Сумирэ не оттолкнула её. Не возмутилась. Не потребовала прекратить. Не бросила блокнот обратно.

Она стояла, слушала, чувствовала чужие пальцы на своём запястье — и где-то под смущением, под шоком, под злостью на саму себя дрожало нечто совсем другое.

Любопытство.

Опасное, стыдное, почти сладкое.

У светофора она остановилась. В витрине отразилась высокая девушка — собранная, спокойная, безупречно защищённая тканью, осанкой и привычкой держать лицо. Но теперь она знала, как Софи видит её без этой защиты. И от этой мысли сердце снова ударило слишком быстро.

Зажёгся зелёный.

Сумирэ перешла дорогу и свернула в переулок, ведущий к дому.

В пятнадцати минутах на метро оттуда, в своей маленькой аккуратной квартире, Софи Воскресенская сидела на подоконнике. Окно было открыто, и в комнату вплывал вечерний воздух — прохладный, влажный, пахнущий близкой весенней грозой. На коленях у неё лежал другой блокнот — чёрный, с атласной закладкой, её личный, тайный.

Она открыла его на чистой странице. Взяла карандаш. На мгновение закрыла глаза — и перед внутренним взором встала Сумирэ. Такая, какой была сегодня в раздевалке: растерянная, смущённая, с горящими щеками и дрожащими пальцами, прижимающая к груди блокнот с собственными изображениями. С расширенными зрачками. С приоткрытыми губами. С пульсом, который бился так быстро, что его можно было увидеть на шее — там, где лежала тонкая цепочка.

Софи улыбнулась — в полутьме комнаты эта улыбка показалась бы стороннему наблюдателю почти хищной.

Карандаш коснулся бумаги.

— Какая же ты красивая, когда смущаешься, — прошептала Софи по-русски. — Какая же ты красивая, когда хочешь, но боишься себе в этом признаться.

Линия побежала по странице — плавная, чувственная, уверенная. Она рисовала Сумирэ не просто без одежды, а в позах, которые никогда не увидела бы в учебной аудитории. В позах, в которых хотела увидеть её на самом деле.

Первая зарисовка: Сумирэ полулежит на боку, опираясь на локоть, длинные чёрные волосы рассыпаны по подушке, бёдра чуть разведены, а свободная рука лежит на животе — кончики пальцев едва касаются кожи ниже пупка, там, где начинается самое запретное.

Вторая: она стоит на коленях, спина прогнута, голова запрокинута так, что открывается беззащитное горло, грудь приподнята, соски напряжены и тёмные от возбуждения, а руки заведены за спину — будто их держат. Будто она сама позволила их связать.

Третья: Сумирэ сидит в кресле, одна нога закинута на подлокотник, другая спущена на пол, а между бёдер — собственная ладонь, прижатая так, словно она пытается себя остановить, но пальцы уже скользят ниже, уже раздвигают влажные складки, уже…

Софи заштриховала тени особенно тщательно именно там — в ложбинке между бёдер, под животом, на внутренней стороне запястий. Она рисовала медленно, с наслаждением, чувствуя, как жар разливается внизу её собственного живота, как тяжелеет грудь, как учащается дыхание, как пальцы, держащие карандаш, становятся более жадными. Она сжала бёдра, но это не помогло — возбуждение только усилилось от давления, и она тихо, сквозь зубы, выдохнула.

Четвёртая зарисовка была самой откровенной: Сумирэ лежит на спине, колени согнуты и широко разведены, одеяло скомкано в кулаке, лицо повёрнуто в сторону — будто она прячется от чужого взгляда, но не может свести ноги, потому что между ними только что была чья-то голова. Или будет. Софи прорисовала каждую складку, каждый изгиб, каждую тень — и каплю, стекающую по внутренней стороне бедра, густую и блестящую.

Она отложила карандаш. Откинулась на спинку стула, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опускалась. Блокнот на коленях был открыт на странице, которую никому нельзя было видеть.

Софи посмотрела на свою работу долгим, собственническим взглядом. Потом медленно провела пальцем по нарисованному бедру — так, будто касалась настоящей кожи. Провела выше, к животу, к груди, к губам.

— До завтра, Сумирэ, — выдохнула она. — Я буду ждать. И смотреть. И рисовать. А однажды ты сама попросишь меня не останавливаться.

Ветер шевельнул занавеску. Где-то вдалеке прогремел первый, ещё далёкий раскат грозы. Гроза приближалась — свежая, весенняя, полная электричества. Такая же, как напряжение, повисшее между двумя студентками.