Моя Одногруппница — Кажется, Извращенка?

Апрель закончился незаметно.

Ещё недавно дорожки кампуса были укрыты розовыми лепестками, прилипавшими к подошвам, ступеням и влажным скамьям, а теперь над двором шумели густые кроны. Сакура отцвела почти одновременно во всём районе, оставив после себя только редкие побледневшие цветы на самых упрямых ветках. Токио избавился от открытой нежности и стал ярче, плотнее, живее. Молодая листва блестела после коротких дождей, в воздухе пахло прогретой землёй, кофе из открытых дверей маленьких заведений и тканью, которую студенты носили из мастерской в мастерскую целыми рулонами.

Первый месяц обучения прошёл быстрее, чем Сумирэ ожидала. Дни складывались из лекций, практикумов, библиотечных часов и долгих вечеров над эскизами. Университет перестал казаться лабиринтом. Она уже знала, какая лестница обычно пустует после обеда, в каком автомате быстрее всего заканчивается холодный чай, какой стол у окна в аудитории композиции ловит лучший свет и где в швейной мастерской лежат ножницы, которые действительно режут ткань, а не жуют её край.

Одногруппники тоже постепенно перестали быть набором имён из списка.

Мика оказалась способна разговаривать, рисовать и есть одновременно, не теряя нити ни одного занятия. Рэн неожиданно хорошо разбирался в историческом крое и каждую неделю приносил новый свитер сложного оттенка. Юна фотографировала почти всё вокруг, а потом превращала случайные отражения в концепты для проектов. Тихая Аой научилась спорить с преподавателями так вежливо, что её несогласие звучало почти комплиментом.

Софи же становилась всё заметнее.

К концу апреля её знали уже не только на первом курсе. Она слишком легко запоминалась: небольшого роста, с длинными волосами густого бордового оттенка, с чёрными очками, нежным макияжем и манерой одеваться так, будто каждое утро являлось отдельной страницей модного журнала. Она появлялась то в молочной блузе с маленькими жемчужными пуговицами, то в чёрном платье с кружевным воротником, то в широких брюках и укороченном жакете цвета пыльной розы. Даже самые простые вещи на ней выглядели продуманными. Софи умела носить банты, ленты, броши и тонкие цепочки без ощущения перегруженности; украшения не спорили с ней, а продолжали её движения.

И, разумеется, почти все считали её совершенно безобидной.

Сумирэ замечала, как старшекурсники придерживают для Софи двери, как парни из соседних групп находят поводы спросить её о расписании, хотя то висело на стенде в двух шагах, как кто-то обязательно предлагает помочь донести папку, тубус или пакет с тканью. Софи благодарила мягко, улыбалась вежливо и никогда не давала лишнего повода. Однако для окружающих её сдержанность выглядела не отказом, а ещё одним доказательством скромности.

Никому из них не приходило в голову, что фарфоровая девушка с прилежными записями в тетради способна смотреть на Сумирэ так, что белая лента у горла внезапно становилась слишком тесной.

После разговора у витрины между ними установилось новое равновесие. Не спокойствие — до него было далеко, — но порядок, который обе старались соблюдать.

Софи спрашивала.

Иногда нарочито серьёзно:

— Можно я поправлю складку у тебя на рукаве?

Иногда почти шёпотом:

— Можно посмотреть ближе?

Иногда посредством сообщения поздно вечером:

«Можно я закончу тот рисунок, где ты стоишь у окна? Только в одежде. Обещаю».

Сумирэ отвечала не всегда сразу. Ей нравилась пауза перед разрешением. Нравилось видеть, как Софи ждёт, не торопит, не превращает молчание в согласие. В этом ожидании было что-то опасно приятное. Сумирэ чувствовала власть одного короткого слова и постепенно замечала, что не только Софи получает удовольствие от их игры.

Иногда она говорила «нет».

Софи принимала отказ без возражений, хотя в её лице на мгновение появлялось разочарование. Не обида, не попытка разжалобить, а честная досада человека, которому не позволили коснуться красивой ткани. Через минуту она снова обсуждала проект, шутила с Микой или делала пометки в альбоме.

Чаще Сумирэ отвечала:

— Можно.

И каждый раз ощущала, как это слово отзывается в ней самой.

В начале мая их совместный проект наконец вышел из стадии досок, вырезок и приблизительных силуэтов. Такахаси утвердила один из эскизов: строгий длинный жакет с архитектурной линией плеч, под которым скрывался мягкий внутренний слой, появлявшийся только в движении. Внешняя часть задумывалась в глубоком тёмном оттенке, внутренняя — светлой, почти воздушной. Софи настаивала на тонкой вышивке вдоль внутреннего борта, Сумирэ утверждала, что это испортит чистоту конструкции. Они спорили три дня.

— Вышивка нужна, — сказала Софи в очередной раз, раскладывая перед ней образцы нитей. — Не крупная. Один мотив. Тонкая линия, которую видно только тому, кто подошёл близко.

— Если к одежде нужно подходить слишком близко, чтобы увидеть идею, идея слабая.

— Или интимная.

— Это учебный проект.

— Разве одно исключает другое?

Они сидели в библиотеке на третьем этаже. За окнами шёл лёгкий дождь, капли дробили отражение корпусов и деревьев, а кондиционер гудел так тихо, что шелест страниц звучал особенно отчётливо. Сумирэ держала карандаш над эскизом, Софи сидела напротив и крутила между пальцами катушку серебристой нити.

— Что именно ты хочешь вышить? — спросила Сумирэ.

Софи подвинула к ней маленький набросок. Линия напоминала одновременно ветвь, ленту и тонкий узел, распускающийся у самого края.

— Это слишком похоже на… — Сумирэ замолчала.

— На что?

— Ты прекрасно понимаешь.

— На декоративный элемент?

— Софи.

Та улыбнулась и покачала катушкой.

— Хорошо. Похоже на узел. Но очень сдержанный.

— У тебя нет сдержанных узлов.

— Пока ты не разрешила мне доказать обратное.

Сумирэ медленно подняла глаза. Софи смотрела поверх очков, почти невинно, однако в её взгляде уже зажигалось знакомое удовольствие.

— Мы в библиотеке.

— Поэтому я говорю тихо.

Эту фразу она использовала всё чаще. Сумирэ уже знала: если Софи напоминает, что говорит тихо, следующая реплика почти наверняка будет неприличной.

— Нить остаётся, — сказала Сумирэ, возвращаясь к эскизу. — Но мотив будет проще.

Софи просияла.

— Значит, ты разрешаешь?

— В проекте.

— Разумеется.

Её тон был настолько почтительным, что Сумирэ пришлось спрятать улыбку, склонившись над листом.

За материалами они поехали в Ниппори в одну из первых по-настоящему тёплых суббот мая.

Утро выдалось ясным. После ночного дождя город блестел, листья казались вымытыми и плотными, небо между зданиями стало насыщенно-голубым. На станции было многолюдно: семьи с детьми, пожилые пары, туристы с картами, студенты, разъезжавшиеся по подработкам и встречам. Сумирэ пришла раньше и ждала у выхода, держа в руке стакан холодного кофе.

На ней были широкие чёрные брюки, белая рубашка свободного кроя и короткий жилет с чёткой линией плеч. Волосы она собрала в высокий хвост, надела тонкие золотые серьги и часы. Каблуки в этот раз выбрала невысокие: им предстояло провести несколько часов на ногах.

Софи появилась через пять минут, поднявшись по лестнице из метро. Она была в светлом платье-рубашке, поверх которого надела короткий чёрный жилет, подчёркивавший талию. Волосы спадали свободными волнами, очки сидели чуть ниже обычного, а через плечо висела маленькая сумка с серебристой фурнитурой.

— Ты опоздала, — сказала Сумирэ.

— На четыре минуты.

— На пять.

— Ты считала?

— Я смотрела на время.

— Конечно.

Софи улыбнулась, подошла ближе и протянула ей маленькую бутылку воды.

— Я купила тебе. Сегодня жарко.

Сумирэ взяла бутылку.

— Спасибо.

— Можно сказать, что ты красиво выглядишь?

— Ты всё равно скажешь.

— Тогда можно особенно подробно?

— Нет.

— Жаль.

Они пошли вдоль улицы, где один за другим тянулись магазины тканей. Витрины были заполнены рулонами, манекенами, лентами, кружевом и образцами фурнитуры. Из открытых дверей пахло хлопком, пылью, краской и новыми материалами. Возле некоторых лавок стояли корзины с обрезками, над которыми уже склонились студенты с хозяйственными сумками. Продавцы перекликались, разгружая коробки, где-то звенели металлические вешалки, на тротуаре двигалась разноцветная толпа.

Сумирэ любила такие места. Здесь одежда ещё не существовала, но уже присутствовала во всём: в тяжести рулона, в направлении нити, в реакции ткани на свет, в звуке, с которым материал разворачивали на прилавке. Она могла долго рассматривать один и тот же оттенок, проверять его у окна и под лампой, сравнивать плотность, гладкость, эластичность.

Софи вела себя иначе. Она трогала всё. Проводила ладонью по бархату, сжимала органзу, прикладывала кружево к запястью, пропускала ленту между пальцами. Её интерес всегда был тактильным, почти чувственным. Даже продавщица в первом магазине улыбнулась, заметив, с каким наслаждением Софи перебирает образцы.

— Вы давно занимаетесь дизайном? — спросила женщина.

— С детства рисую, — ответила Софи. — А теперь учусь делать так, чтобы рисунки становились настоящими.

— У вас хороший глаз. И подруга очень стильная.

Софи посмотрела на Сумирэ.

— Да. Я тоже так думаю.

Сумирэ сделала вид, что изучает ценник.

В третьем магазине они нашли подходящую основную ткань: плотную, матовую, почти чёрную, но с лёгким тёплым оттенком. Сумирэ отнесла рулон к окну, расправила край, проверила, как материал держит складку. Софи встала рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись.

— Хорошая, — сказала она.

— Слишком тяжёлая для внутреннего слоя.

— Для внешнего идеальная.

— Возьмём два с половиной метра.

— Три. На случай ошибок.

— Мы не будем ошибаться.

— Это ты не будешь. Я могу увлечься.

— Поэтому три.

Пока продавец отмерял материал, к ним подошёл парень лет двадцати двух в футболке университета искусств. Он уже несколько минут рассматривал Софи из соседнего ряда, и Сумирэ заметила это раньше, чем хотела бы.

— Простите, — обратился он по-японски. — Вы тоже учитесь на дизайнера?

Софи повернулась.

— Да.

— Я видел вашу папку. Мы, кажется, бываем в одной мастерской по четвергам.

— Возможно.

Парень улыбнулся. У него были светлые волосы и тот тип уверенности, который появляется у людей, редко получающих резкий отказ.

— Я Кэйта. Второй курс, промышленный дизайн.

— Софи. Первый курс, дизайн одежды.

— Красивое имя.

Софи вежливо улыбнулась.

Сумирэ почувствовала, как внутри неё натянулась невидимая нить. Не резко, не болезненно — просто слишком отчётливо.

— Вы здесь одна? — продолжил Кэйта.

— Нет, — ответила Софи и указала на Сумирэ. — Мы вместе выбираем материалы.

Парень коротко взглянул на неё, кивнул и снова сосредоточился на Софи.

— У вас очень интересный стиль. Может, выпьем кофе? Я знаю место неподалёку.

Сумирэ опустила руку на рулон ткани. Материал под ладонью был прохладным и плотным. Она сказала себе, что Софи способна отказаться самостоятельно. Что вмешиваться нелепо. Что приглашение на кофе ничего не значит.

— Спасибо, но у нас много дел, — мягко произнесла Софи.

— Тогда в другой день?

— Не думаю.

Кэйта не понял или сделал вид, что не понял.

— Можно хотя бы обменяться контактами?

Сумирэ повернулась к нему.

— Нам нужно закончить закупку до закрытия мастерской.

Её голос прозвучал ровно, но холоднее, чем требовалось. Парень наконец посмотрел внимательнее — сначала на неё, затем на Софи, потом на расстояние между ними.

— Понял, — сказал он. — Тогда удачи с проектом.

Когда он ушёл, Софи несколько секунд молчала. Потом медленно повернула голову.

— Ты ревнуешь?

— Нет.

— Очень убедительно.

— Он мешал.

— Продавец ещё не закончил отрезать ткань.

— Он отвлекал.

Софи сняла очки, протёрла их краем салфетки и снова надела. Улыбка её была маленькой, но слишком довольной.

— Сумирэ.

— Что?

— Ничего.

— Тогда не улыбайся так.

— Я не могу.

Сумирэ посмотрела на неё строго.

— Он тебе понравился?

Вопрос вырвался прежде, чем она успела его остановить.

Софи перестала улыбаться. Не потому, что испугалась, а потому, что поняла: вопрос настоящий.

— Нет.

— Ты почти не знаешь его.

— Этого достаточно.

— Потому что он навязчивый?

— Потому что он парень.

Сумирэ замерла. Между ними прошла женщина с двумя рулонами ткани, продавец позвал кого-то из подсобки, у кассы зазвенели монеты.

— Но все считают, что тебе нравятся парни, — сказала она тише.

— Знаю.

— Ты ничего не исправляешь.

— А должна?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Софи наклонила голову.

— Тебя это беспокоит?

— Меня беспокоит, что они не понимают отказов.

— Только это?

Сумирэ посмотрела на тёмную ткань. Ей не хотелось лгать. Ещё меньше хотелось произносить правду среди рулонов, покупателей и яркого дневного света.

— Не только.

Софи ничего не сказала. Просто встала рядом ближе и, когда продавец передал им свёрток, взялась за другой его край. Они несли ткань вместе, хотя Сумирэ легко справилась бы одна.

После этого случая Сумирэ начала замечать внимание парней к Софи чаще.

Возможно, его и прежде было столько же. Возможно, изменилось только её собственное восприятие. Но теперь каждый разговор задерживался в памяти.

Парень из графического дизайна принёс Софи кофе, потому что «случайно купил два». Старшекурсник из клуба фотографии предложил сделать для неё портретную съёмку. Рэн однажды слишком долго обсуждал с ней русскую литературу, и хотя он не проявлял очевидного интереса, Сумирэ всё равно сидела рядом с плохо скрываемым раздражением. Даже техник в швейной мастерской, молодой аспирант по имени Хаято, однажды похвалил причёску Софи, после чего игла на машине Сумирэ сломалась при совершенно нормальной скорости.

— Что случилось? — спросила Мика.

— Игла была бракованная.

— Ты только что установила новую.

— Значит, бракованная новая игла.

Мика посмотрела на Софи, которая в другом конце мастерской разговаривала с Хаято, затем на Сумирэ и понимающе протянула:

— А-а.

— Что «а-а»?

— Ничего.

— Мика.

— Я молчу.

— Ты никогда не молчишь.

— Сегодня особый день.

Сумирэ заменила иглу с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела судьба проекта.

Она понимала, что ревность нелепа. Между ней и Софи не было отношений, обещаний или признаний. Они не держались за руки, не целовались, даже не называли происходящее свиданиями. Они вместе учились, работали над проектом, иногда гуляли после занятий и переписывались до полуночи. Софи присылала ей фотографии интересных тканей, фрагменты эскизов и сообщения, от которых Сумирэ приходилось откладывать телефон, чтобы успокоить дыхание.

«Можно признаться, что весь день думаю о твоих руках?»

«Нет».

«Хорошо. Тогда я не призналась».

Через минуту:

«Но всё равно думаю».

Сумирэ не отвечала десять минут, затем писала:

«Ты невозможная».

Софи присылала улыбающийся смайлик и больше не продолжала, если Сумирэ не давала повода.

Иногда повод появлялся.

Однажды вечером Сумирэ сфотографировала новый маникюр — глубокий бордовый оттенок, выбранный почти случайно, — и отправила Софи без подписи.

Ответ пришёл мгновенно:

«Ты сделала это специально?»

«Сделала что?»

«Теперь у нас одинаковый цвет».

Сумирэ посмотрела на собственные пальцы и почувствовала знакомое тепло.

«Совпадение».

«Можно я буду считать иначе?»

Она долго думала, прежде чем ответить:

«Можно».

После этого Софи весь следующий день смотрела на её руки с таким удовольствием, что Сумирэ несколько раз пожалела о своём разрешении и столько же раз — нет.

Ревность росла не рывком, а постепенно, тонкими слоями. Она вплеталась в обычные дни, в очереди в кафетерии, в перемены между парами, в поездки за фурнитурой. Сумирэ становилось неприятно, когда кто-то заставлял Софи смеяться. Ещё неприятнее — когда Софи отвечала мягко и не спешила закончить разговор. Она начинала прислушиваться к чужим интонациям, различать комплименты, замаскированные под профессиональный интерес, замечать, как парни расправляют плечи рядом с Софи и понижают голос.

Сама Софи, казалось, прекрасно видела происходящее.

Но не подталкивала.

Не спрашивала снова напрямую, ревнует ли Сумирэ. Не дразнила её чужим вниманием. Иногда лишь бросала короткий взгляд, когда очередной поклонник уходил, и уголки её губ едва заметно приподнимались. Эта деликатность раздражала сильнее открытого торжества.

В середине мая их проект приблизился к первой примерке. Макет был почти готов: длинный жакет, строгий снаружи, с мягким внутренним слоем и тонкой серебристой вышивкой по краю. Такахаси разрешила им примерить его на одной из участниц пары, чтобы проверить пропорции в движении.

— На Сумирэ, — сразу сказала Софи.

— Почему на мне?

— Ты выше. И архитектура силуэта лучше читается.

— Это единственная причина?

Софи задумалась на секунду.

— Единственная, которую можно произнести при преподавателе.

Такахаси подняла глаза от планшета.

— Я всё слышу, Воскресенская.

— Простите.

— Меньше флирта, больше булавок.

Мика за соседним столом подавилась воздухом. Сумирэ почувствовала, как у неё нагрелись уши.

Примерку проводили после занятий, когда мастерская почти опустела. За окнами уже начинало темнеть, листья во дворе колыхались от тёплого ветра, лампы над столами отбрасывали яркие круги на ткань. Где-то в дальнем углу работала машина, но большинство студентов разошлись.

Сумирэ сняла жилет и осталась в тонкой белой рубашке и брюках. Софи помогла ей надеть макет. Материал лёг на плечи тяжело, но удобно. Она обошла Сумирэ, поправила борт, отметила мелом линию талии, проверила спину.

— Можно подтянуть здесь? — спросила она, касаясь края ткани у бока.

— Можно.

Софи встала перед ней, взялась за лацканы и потянула их немного ближе. Между ними осталось совсем мало пространства. Сумирэ видела отражение света в её очках, тонкую линию стрелок, бордовый блеск на губах. Софи пахла пудрой, прохладными цветами и тканью мастерской.

— Не дыши так глубоко, — тихо сказала Софи.

— Почему?

— Мне сложно работать.

— Это твоя проблема.

— Да. Очень красивая проблема.

Сумирэ посмотрела на неё сверху вниз.

— Ты обещала меньше флирта.

— Такахаси уже ушла.

— Я осталась.

Софи подняла глаза. Улыбка исчезла, уступив место чему-то более серьёзному.

— Можно поправить внутренний слой у шеи?

Сумирэ кивнула.

Пальцы Софи скользнули под край макета, коснулись воротника рубашки, выровняли светлую ткань. Прикосновение было осторожным и профессиональным, но Сумирэ всё равно ощутила его слишком остро. Она стояла неподвижно, наблюдая, как Софи сосредоточенно смотрит на линию у её горла.

— Ты снова задержалась, — сказала Сумирэ.

Софи сразу отняла руку.

— Прости.

— Я не сказала убрать.

Между ними повисла тишина.

Софи смотрела на неё так, будто боялась неправильно понять.

— Можно ещё раз? — спросила она.

Сумирэ чувствовала собственный пульс под воротником.

— Можно.

На этот раз Софи прикоснулась медленнее. Пальцы легли на ткань у ключицы, поправили край, затем остановились. Не на коже. Почти. Достаточно близко, чтобы тепло ощущалось сквозь рубашку.

— Так? — спросила она.

— Да.

— Хорошо?

Сумирэ знала, что вопрос уже не о макете.

— Да.

Софи выдохнула едва слышно. Её пальцы убрали складку и отступили, но взгляд остался.

Сумирэ впервые подумала, что ревность, которая мучила её весь месяц, могла быть не просто страхом потерять внимание. В ней скрывалось желание получить право на это внимание. Не делить его. Не наблюдать, как другие принимают мягкость Софи за приглашение.

Она подняла руку и поправила воротник на блузе Софи. Жест получился неожиданным даже для неё самой.

— У тебя здесь загнулось, — сказала Сумирэ.

Софи не двигалась.

— Спасибо.

Пальцы Сумирэ задержались у маленькой серебристой цепочки. Совсем ненадолго. Но теперь уже Софи дышала осторожнее.

— Можно? — спросила Сумирэ, почти повторяя её интонацию.

— Всё, что ты сейчас захочешь поправить.

Ответ оказался слишком откровенным. Сумирэ коснулась цепочки, расправила её и убрала руку.

— Только цепочку.

— Я поняла.

Однако в глазах Софи уже горела радость.

Через неделю ревность наконец вырвалась наружу.

Это произошло в пятницу после лекции по истории дизайна. Студенты выходили из аудитории медленно, обсуждая групповое задание. В коридоре было душно, окна открыли настежь, и внутрь входил запах разогретых листьев и городской пыли.

Софи остановил Юто Морита — парень из их потока, высокий, общительный, всегда окружённый людьми. Он был не неприятным. Именно это делало ситуацию хуже. Юто говорил спокойно, не навязывался, не пытался впечатлить слишком явно.

— Софи, ты занята завтра вечером? — спросил он.

Сумирэ стояла в нескольких шагах, складывая листы в папку.

— Пока нет, — ответила Софи.

— Мы с ребятами идём на выставку молодых дизайнеров в Сибуе. Можешь присоединиться. Или можем пойти вдвоём, если остальные передумают.

Последняя фраза была произнесена с улыбкой, но смысл оказался предельно ясным.

Сумирэ резко закрыла папку. Звук получился громче, чем нужно.

Софи посмотрела на неё.

Юто тоже обернулся.

— Завтра мы работаем над проектом, — сказала Сумирэ.

Софи моргнула.

— Разве?

Это «разве» прозвучало слишком невинно. Сумирэ поняла, что никакой договорённости не было, но отступать оказалось поздно.

— Теперь работаем.

Юто улыбнулся, переводя взгляд с одной на другую.

— Тогда в другой раз.

— Вряд ли, — сказала Сумирэ.

Тишина длилась всего секунду.

Юто поднял руки в примирительном жесте.

— Понял. Удачи с проектом.

Когда он ушёл, Софи не сказала ни слова. Она взяла сумку и пошла по коридору. Сумирэ пришлось догнать её у лестницы.

— Ты могла отказаться сама.

— Могла.

— Он явно приглашал тебя на свидание.

— Знаю.

— И тебя это не беспокоило?

Софи остановилась у окна. Солнечный свет падал на её волосы, зажигая в бордовых прядях медные отблески. Внизу по двору шли студенты, кто-то ехал на велосипеде, в кронах шумел ветер.

— Меня беспокоит другое, — сказала она.

— Что?

— Что ты решила за меня.

Сумирэ замерла. Раздражение мгновенно смешалось со стыдом.

— Я не…

— Решила. Сказала, что мы заняты, хотя мы не договаривались.

— Он тебе нравился?

— Дело не в нём.

— Тогда в чём?

Софи посмотрела прямо.

— В том, что ты ревнуешь и вместо того, чтобы сказать это мне, разговариваешь с другими так, будто я уже принадлежу тебе.

Слова ударили точнее, чем Сумирэ ожидала.

— Я не считаю, что ты мне принадлежишь.

— Тогда почему ты отвечаешь за меня?

Сумирэ сжала ручку папки.

— Потому что они все считают, что ты натуралка.

Софи нахмурилась.

— И?

— И подходят к тебе. Приглашают. Смотрят.

— На тебя тоже смотрят.

— Это другое.

— Почему?

Сумирэ не нашла ответа, который не звучал бы признанием.

Софи подошла ближе, но не коснулась.

— Я не соглашалась идти с Юто, — сказала она мягче. — И не собиралась. Но я хотела ответить сама.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Посмотри на меня.

Сумирэ подняла глаза.

— Я не интересуюсь парнями, — произнесла Софи. — Ни Юто, ни Кэйтой, ни кем-то ещё. Я не обязана объявлять об этом всему курсу, но тебе я говорю прямо. Они могут считать что угодно. Мне всё равно.

— А мне не всё равно.

Признание прозвучало раньше, чем она успела его смягчить.

Софи застыла.

Сумирэ почувствовала, как у неё горит лицо, но отступать было уже невозможно.

— Мне не нравится, когда они рядом с тобой, — продолжила она. — Не нравится, когда пытаются произвести впечатление. Не нравится, что смотрят на тебя так, будто у них есть шанс.

— У них нет.

— Откуда мне было знать?

— Можно было спросить.

Эти слова прозвучали почти нежно, и оттого стало ещё хуже.

Сумирэ отвела взгляд.

— Я ревную, — сказала она тихо. — Довольна?

— Нет.

Она снова посмотрела на Софи.

— Почему?

— Потому что ты злишься на себя за то, что сказала правду.

— А как я должна себя чувствовать?

— Можно не злиться.

— Ты слишком многого хочешь.

— Да.

Софи осторожно протянула руку.

— Можно коснуться твоей руки?

Сумирэ посмотрела на её пальцы. Вокруг них проходили студенты, хлопали двери аудиторий, внизу шумел кампус. Это было не место для откровенных жестов. И всё же ей не хотелось отказывать.

— Можно.

Софи взяла её за руку. Не переплела пальцы, не прижалась ближе, а просто коснулась ладони и слегка сжала. Первый настоящий жест между ними, не оправданный одеждой, рисунком или случайностью.

У Сумирэ перехватило дыхание.

— Я рада, что ты ревнуешь, — призналась Софи.

— Это ужасно.

— Немного.

— Ты должна сказать, что ревность вредна.

— Она вредна, когда заставляет решать за другого. Но сама мысль, что тебе не всё равно… мне нравится.

Сумирэ посмотрела на их руки.

— Я не знаю, что с этим делать.

— Ничего прямо сейчас.

— А потом?

Софи улыбнулась.

— После — посмотрим.

Сумирэ не выдержала и рассмеялась. Тихо, почти против воли. Напряжение в груди ослабло.

— Ты невыносима.

— Но ты всё ещё держишь меня за руку.

Сумирэ могла отпустить. Вместо этого сжала пальцы чуть сильнее.

На следующий день они действительно встретились для работы над проектом.

Сумирэ предложила свою квартиру, потому что там было достаточно места для эскизов и ткани. После отправленного сообщения она почти час сомневалась, не слишком ли поспешила. Софи ответила быстро:

«Можно прийти к двум?»

Сумирэ написала:

«Можно».

К двум квартира была безупречно убрана. На столе лежали материалы, рядом стояли чайник, чашки и тарелка с клубникой. Сумирэ сказала себе, что так удобнее работать. Свеча с лёгким ароматом ириса была зажжена исключительно потому, что ей нравился запах.

Софи пришла вовремя. На ней были светлые джинсы, мягкая чёрная кофта и тонкая цепочка. Волосы она собрала в низкий хвост, очки сняла и убрала в сумку.

— У тебя красиво, — сказала Софи, разуваясь у входа.

— Спасибо.

— И очень похоже на тебя.

— Это хорошо или плохо?

— Красиво, дорого и страшно что-нибудь передвинуть.

— Тогда ничего не передвигай.

— Уже боюсь дышать.

Работали они действительно долго. Обсудили вышивку, поправили эскизы, распределили задачи. Софи сидела на полу у журнального столика, Сумирэ — на диване, затем тоже спустилась к ней, потому что так было удобнее рассматривать образцы.

К вечеру свет стал золотым. В окнах соседних домов зажигались первые лампы, улица внизу постепенно темнела. На столе остывал чай, карандаши лежали вперемешку с нитями.

Софи подняла серебристую катушку.

— Получилось похоже на нить между нами.

— Что?

— Тонкая, блестит только под нужным углом и всё время натягивается.

— Ты снова говоришь слишком красиво.

— Тебе не нравится?

Сумирэ посмотрела на неё. На мягкие бордовые волосы, на карие глаза, в которых под вечер появлялся винный оттенок, на губы без привычного блеска.

— Нравится, — призналась она.

Софи замерла.

— Можно я запомню, что ты это сказала?

— Ты всё равно запомнишь.

— Да.

Несколько секунд они сидели молча. Их колени почти соприкасались.

— Сумирэ, — сказала Софи.

— Что?

— Можно спросить ещё кое-что?

— Спрашивай.

— Ты ревнуешь только потому, что парни считают меня доступной? Или потому, что хочешь, чтобы я была недоступна для всех, кроме тебя?

Сумирэ почувствовала, как сердце ударило сильнее.

— Ты умеешь задавать вопросы, на которые невозможно ответить нормально.

— Можно ненормально.

— Я не знаю.

— Это честный ответ.

— А ты? — спросила Сумирэ. — Ты ревновала бы меня?

Софи опустила глаза на катушку.

— Уже ревную.

— К кому?

— Ко всем, кто заставляет тебя улыбаться. Ко всем, кто знает тебя дольше меня. К тем, кто видел тебя ребёнком. К твоим будущим моделям. Иногда даже к Мике, потому что она может обнять тебя без того, чтобы сначала спрашивать.

— Мика обнимает всех.

— Поэтому это особенно несправедливо.

Сумирэ улыбнулась.

— Ты действительно извращенка.

— При чём здесь это?

— Не знаю. Просто уже привычный диагноз.

Софи рассмеялась. Потом её выражение стало серьёзнее.

— Я не хочу, чтобы ревность превращала нас в неприятных людей.

— «Нас»?

— Если ты не против этого слова.

Сумирэ посмотрела на серебристую нить между пальцами Софи. Тонкая, почти невесомая, она ловила свет и исчезала в тени.

— Не против.

Софи медленно положила катушку на стол.

— Можно снова взять тебя за руку?

Сумирэ протянула ладонь сама.

На этот раз их пальцы переплелись.

Жест был простым, но от него всё вокруг изменилось. Квартира не стала тише, вечер не замер, город не исчез. По улице проехала машина, в соседнем доме закрыли окно, холодильник едва слышно включился. И всё же Сумирэ ощутила, что перешла невидимую границу.

Софи погладила большим пальцем костяшку её руки. Очень легко.

— Так хорошо? — спросила она.

— Да.

— Можно ближе?

Сумирэ знала, что имеет право отказаться. Именно поэтому ответ получился спокойным.

— Можно.

Софи придвинулась. Их плечи соприкоснулись. Она не пыталась обнять, не тянулась к губам, не превращала разрешение в нечто большее. Просто сидела рядом, держа её руку.

Сумирэ чувствовала тепло её тела, мягкий запах духов, движение дыхания. Её собственная ревность, мучившая весь месяц, вдруг показалась не исчезнувшей, а преобразившейся. Теперь у неё было не право владеть Софи, а право быть честной. Сказать, что ей больно, неприятно, страшно. И услышать ответ.

Она повернула голову.

— Софи.

— Да?

— Если кто-нибудь снова пригласит тебя на свидание…

— Я откажу.

— Я хотела сказать другое.

— Что?

— Сначала я спрошу тебя, что ты сама хочешь.

Софи улыбнулась.

— Хорошо.

— Но мне всё равно не понравится.

— Это тоже хорошо.

— Нет, не хорошо.

— Для меня — немного.

Сумирэ покачала головой.

— Ужасная.

— Аккуратная опасность.

— И условно осуждённая извращенка.

— Пока условно?

— Пока.

Софи засмеялась и осторожно положила голову ей на плечо.

Она не спросила.

Сумирэ заметила это сразу.

Софи тоже поняла и тут же поднялась.

— Прости. Я забыла.

Сумирэ посмотрела на неё. В лице Софи появилось настоящее сожаление, почти испуг.

— Можно, — сказала она.

— Точно?

— Да.

Софи снова положила голову на её плечо — медленно, оставляя возможность отстраниться. Сумирэ не отстранилась. Наоборот, чуть наклонилась к ней, касаясь виском бордовых волос.

За окном майский Токио зажигал огни. Деревья во дворе стояли густые, тёмные, полные листвы. Весна потеряла розовую торжественность, но не исчезла; она просто стала глубже, теплее, скрылась в запахе вечернего воздуха, в открытых окнах, в лёгких платьях прохожих, в шелесте ткани и серебряной нити, оставленной на столе.

Сумирэ смотрела на переплетённые пальцы и думала, что ревность не сделала её смелее. Она лишь заставила признать то, что уже давно существовало.

Ей хотелось, чтобы Софи смотрела на неё.

Хотелось быть той, кого она рисует не тайком, а по разрешению.

Хотелось слышать её неприличные вопросы и решать, на какие из них отвечать.

Хотелось, чтобы, когда кто-то другой подходил слишком близко, Софи сама вспоминала об этой квартире, об их руках, о тихом «можно».

Эти желания пугали. Они не соответствовали спокойной, выстроенной жизни, которую Сумирэ собиралась вести в Токио. В них было слишком много зависимости от чужого взгляда, слишком много риска, слишком мало контроля.

И всё же, когда Софи тихо спросила:

— Можно я останусь так ещё немного?

Сумирэ не стала искать безопасный ответ.

— Можно.

Серебряная нить на столе поймала последний луч и блеснула между ними — тонко, почти незаметно, но достаточно ясно, чтобы обе увидели.