Шипперы
Гоголь проснулся первым. Солнце уже пробивалось сквозь тонкие шторы, и в комнате было светло. Он повернул голову и увидел Достоевского — тот спал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Его фиолетово-чёрные волосы разметались по белой наволочке, плечи были открыты, и на бледной коже виднелись следы от поцелуев — тёмные, фиолетовые, на шее, на ключицах, на лопатках.
Гоголь улыбнулся. Он придвинулся ближе и провёл пальцами по спине Достоевского, от шеи до поясницы. И вдруг почувствовал, как Фёдор вздрогнул и чуть слышно застонал — не от удовольствия, а от боли.
— Ты как? — спросил Гоголь, наклоняясь к его уху.
Достоевский приоткрыл один глаз. Взгляд был мутным, сонным.
— Спина, — прошептал он. — Всё тело болит.
Гоголь виновато улыбнулся. Он знал, что прошлой ночью был не слишком осторожен — слишком много резких движений, слишком глубоко. Достоевский лежал неподвижно, и каждый раз, когда Гоголь касался его спины, он напрягался.
— Я сейчас, — сказал Гоголь, вставая. Он прошёл на кухню, порылся в шкафчиках и нашёл аптечку. Вернулся с блистером обезболивающего и стаканом воды. — На, выпей.
Достоевский с трудом сел, поморщился и взял таблетку. Он проглотил её, запил водой и выдохнул.
— Спасибо, — сказал он тихо.
— Это я должен сказать спасибо, — усмехнулся Гоголь, садясь рядом. — За то, что позволил мне вчера.
Достоевский посмотрел на него. В его глазах не было усталости — только тепло, которое он пытался скрыть.
— Не говори так, — сказал он. — Я хотел этого. И хочу снова. Но… не сегодня, — он поморщился, шевельнув плечами.
Гоголь рассмеялся — легко, искренне.
— Договорились. Сегодня я буду паинькой. — он поцеловал Достоевского в висок. — Но если понадобится помощь с одеванием — я рядом.
Они оделись медленно. Достоевский с трудом натянул рубашку, и Гоголь помог ему застегнуть пуговицы на спине. Он заметил, как Фёдор прикусывает губу, когда боль отдаёт в поясницу, и почувствовал укол совести. Но вместе с этим — странное удовлетворение. Он оставил след не только на коже, но и в теле. Это было по-своему приятно.
Они вышли из дома и направились в университет. Снег таял, на дорогах была слякоть, и они шли молча. Достоевский держался прямо, но каждый шаг давался ему тяжело. Гоголь пару раз подхватывал его под локоть.
— Может, пропустим пары? — предложил Гоголь, когда они вошли в холл.
— Нет, — отрезал Достоевский. — У меня сегодня лекция. И я не могу пропустить.
— Какой ты ответственный, — хмыкнул Гоголь, но спорить не стал.
Первая пара была общая — лекция по истории литературы. Гоголь сидел на последнем ряду, а Достоевский стоял у доски, ведя занятие. Гоголь заметил, как он опирается рукой о кафедру, как старается не делать резких движений. Каждые десять минут он незаметно массировал поясницу, и Гоголь внутренне замирал.
Он почти не слушал лекцию. Он смотрел на то, как Достоевский перелистывает страницы, как его фиолетовые глаза скользят по аудитории, как он иногда задерживает взгляд на Гоголе и почти неуловимо улыбается. Это длилось доли секунды, но Гоголь ловил эти мгновения как драгоценные.
Но не он один был внимателен.
На третьем ряду сидели две девушки — Аня и Катя, вечные сплетницы курса. Они переглядывались, перешёптывались и то и дело поглядывали то на Достоевского, то на Гоголя. Гоголь сначала не обращал на них внимания, но потом услышал обрывки фраз.
— Смотри, у него на шее, — шептала Аня, показывая взглядом на Достоевского. — Там засос. Я видела, когда он повернулся.
— А ты видела, как Гоголь на него смотрит? — отвечала Катя. — Он вообще не на лекцию пришёл. Он на него смотрит.
— Мне кажется, они вчера… — Аня хихикнула.
— Точно. Достоевский всё время держится за спину. Я видела, как он морщился.
— О боже, — Катя прикрыла рот ладонью. — Ты думаешь, они?..
— Я уверена, — прошептала Аня. — Это же очевидно.
Гоголь напряг слух и услышал эту реплику. Он чуть не прыснул со смеху. Он повернул голову, встретился взглядом с Аней и подмигнул ей — левым глазом, со шрамом, играя с повязкой. Девушки застыли и покраснели. Они поняли, что их услышали.
Когда пара закончилась, Гоголь подошёл к Достоевскому, придерживая его за талию, и сказал громко, чтобы слышали все:
— Фёдор Михайлович, вам помочь дойти до кафедры? Выглядите уставшим.
Достоевский посмотрел на него с подозрением — слишком громко, слишком театрально. Но кивнул.
— Да, спасибо, Николай Васильевич.
Они вышли из аудитории, и за ними раздался сдавленный визг. Аня и Катя переглянулись, схватились за руки и начали что-то активно обсуждать.
— Ты слышала? — Аня почти кричала. — «Николай Васильевич»! Они на «ты»?
— А как он его держал! — Катя закатила глаза. — О боже, они точно спят вместе!
— Да! Они явно переспали!
В коридоре Гоголь усмехнулся и наклонился к уху Достоевского:
— Тебя шипперят с твоим же студентом. Ты в курсе?
— Я слышал, — сухо ответил Достоевский. — И я в шоке. Но они не ошиблись.
Гоголь хохотнул.
— Я знаю. Мне нравится, что они заметили. Пусть думают. Может, это нас сблизит ещё больше.
— Ты безумен, — сказал Достоевский, но в голосе звучала улыбка.
— Ты тоже, — ответил Гоголь и поцеловал его в щёку — быстро, пока никто не видел. — Пойдём, я куплю тебе кофе. И ещё одну таблетку.
Остаток дня прошёл спокойно. Достоевский вёл ещё две пары, и Гоголь украдкой наблюдал за ним. К концу дня боль почти прошла, и он двигался свободнее. Но в глазах девушек с курса уже поселилась уверенность: они знали, что происходит между их молодым преподавателем и эксцентричным студентом с косой.
Перед уходом Гоголь оставил на столе Достоевского записку:
«Не забудь принять обезболивающее, когда придёшь домой. И да, я очень хочу повторить. Но лучше дай спине отдохнуть хотя бы день. Целую. Твой Коля».
Он вышел, помахав ему рукой, и Достоевский, глядя на записку, почувствовал, как тепло разливается в груди. Он взял ручку и дописал снизу:
«Приходи завтра. Я буду ждать».
А в коридоре Аня и Катя уже создали группу в мессенджере «Коля и Федя — наша главная надежда» и обсуждали, как свести их ещё ближе.
Гоголь, проходя мимо них, снова подмигнул, и девушки завизжали в голос.